Андрей Земляной – Другим путем (страница 42)
– Так эта, господин хороший, у нас в роте, почитай, кажный третий личного винта имат, а остальные тоже… уж на сто-то саженей никто пули дуром не положит!..
– И откуда же взялось столько патронов? – воскликнул кто-то, быстро перемноживший полтысячи на количество бойцов в роте.
– Так, германец и поделилси, – ефрейтор хитровато улыбнулся. – Мы ж его со всем вежеством, а он нам и ружья, и патроны, и вообще – всё, что надобно…
В зале раздались смешки.
– «Вестник Европы»… – Солидный мужчина с небольшим брюшком и выглядывающей из-под пиджака толстой золотой цепью встал. – Вопрос господину Анненкову: господин генерал, как вы относитесь к тому, что против вас заведено дело в полевой жандармерии германской армии?
– Спокойно, – ответил Борис Владимирович, вызывая смех в зале. – И заранее обещаю: по прибытии в Берлин я, вместе с моей дивизией, обязательно зайдем в их жандармерию…
– А там посмотрим: что за дело, кто завел, зачем завел? – закончил за товарища Львов под общий хохот…
На следующий день в газетах только и обсуждали, что удивительное интервью Анненкова и его сослуживцев. К сказанному генералом относились по-разному: консерваторы – с нескрываемым осуждением, либералы – с некоторым удовольствием, к которому, однако, примешивалась явная опаска, радикалы – с восторгом. Ленин в своем выступлении на интернациональном митинге в Берне восьмого февраля 1916 года сказал:
«У нас в России с самого начала войны рабочие депутаты в Думе вели решительную революционную борьбу против войны и царской монархии. Пять рабочих депутатов: Петровский, Бадаев, Муранов, Шагов и Самойлов распространяли революционные воззвания против войны и энергично вели революционную агитацию. Царизм приказал арестовать этих пятерых депутатов, предал суду и приговорил к пожизненному поселению в Сибири. Уже месяцы вожди рабочего класса России томятся в Сибири, но дело их не разрушено, их работа в том же направлении продолжается сознательными рабочими всей России[100]. И к этому делу присоединяются даже такие верные слуги кровавого царизма, как офицеры и генералы, в частности – небезызвестный Анненков, которые во всеуслышание заявляют: „Цели войны не понятны никому!“ и предупреждают, что продолжение бессмысленных убийств приведет к социалистической революции. Они, конечно, лукавят: эти цели прекрасно понимают капиталисты, обогащающиеся на этой кровавой бойне. Но даже анненковы и львовы видят неизбежность пролетарской революции…»
12
От штаба Верховного главнокомандующего (Карта 10 верст в дюйме)
За истекшие сутки были лишь столкновения в войсках генерала Иванова, где неприятель на фронте Среднего Немана пытался приблизиться к нашим окопам, но всюду был отражён нашим огнём.
Не утихает скандал, связанный с выступлением героя войны генерала Анненкова. Комитет промышленников Юга России принял постановление о создании фонда вспомоществования Георгиевской дивизии и выделил на нужды знаменитой части пятьсот тысяч рублей.
Генерал Анненков, присутствовавший на этом заседании, уверил промышленников, что каждый рубль, выделенный ими, пойдёт на оснащение части наилучшим оружием и снаряжением, и предложил создать независимую комиссию по учёту трат фонда.
Как жаль, что многие миллионы рублей, собранные по всей России, не дошли до страждущих, разойдясь по карманам мздоимцев!
Для нас, русских людей, – сказал в беседе с нашим репортером Максим Горький, находящийся ныне Москве, – наше хаотическое время, время бесшабашного разгула и безумного мотовства – явление вполне нормального, т. е. логического порядка.
Россия – страна мирных, не воинственных и если не совсем некультурных, то малокультурных обывателей, которых не могут не тяготить ужасы войны.
Мы далеко не похожи на спокойно-рассудительных англичан и на сухо-расчетливых немцев, которые хорошо знают, чего они хотят в данное время от войны, – им это ясно, а поэтому у них развивается неутомимая энергия и планомерность действий в деле достижения сильно выраженных в них потребностей. И если они устали физически и материально, то они полны, с их точки зрения, моральных сил. В них не может быть той неудовлетворенности самими собой, какую испытываем мы…
А если это так, в чем едва ли есть основание сомневаться, то и становится ясной причина нашего разгула некоторой части обывательского общества. Люди известного сорта, с неопределившимися нравственными устоями, когда почувствуют себя неудовлетворенными, начинают метаться из стороны в сторону с желанием забыться, отдохнуть.
Печальная действительность наших дней и однотонное содержание газетных столбцов переполняют насыщенный ужасами войны мозг обывателя, отчего последний и бежит опрометью в первую попавшуюся ему на пути дверь: фарса, оперетки, ресторана и других мест развлечений, где блеск, азарт, вино и женщины. Это – явление не новое в нашей жизни. Оно свойственно всем недалеким, тупым людям.
Остановить развивающийся разгул и мотовство под силу только времени.
Анненков в изумлении смотрел на высокого, заросшего до глаз бородою человека, вошедшего в его кабинет в штабе дивизии.
– Вы кто, любезный? – спросил он сурово и собрался позвать адъютанта, чтобы вывести вон незваного гостя, но тут странный визитер неожиданно поймал взгляд генерала и буквально впился в него глазами.
Анненков почувствовал, как по телу разливается какая-то слабость. «Гипноз! Ах, ты ж, Мессинг недорезанный! Ну, сейчас я тебе устрою…»
Методикам защиты от гипнотического воздействия полковника Рябинина учили серьезно и качественно. В голове сразу всплыла таблица эффективности взрыва в зависимости от массы и типа заряда, и Борис принялся словно перелистывать страницы, все ускоряя и ускоряя темп. Одновременно он вызвал в памяти картины боев и допросов, только в качестве основных действующих лиц ввел в своего непонятного посетителя…
Слабость ушла резко, точно воду из ведра выплеснули. Незваный гость тяжело вздохнул, вытер лоб рукавом дорогого пиджака…
– Зря вы так, Григорий Ефимович, – усмехнулся Анненков одними губами. – Я ведь мог вам и голову отвернуть…
– Ну, здравствуй, мил-человек, – Распутин без приглашения уселся напротив. – Вели-ка мадеры подать, очень она помогает силушку восстанавливать…
– А может, мне велеть караул позвать? – поинтересовался Борис. – Да взять под арест неизвестного, который без пропуска проник на территорию военной части?
Распутин быстро и остро глянул на собеседника, удивленно пожевал губами:
– А ведь можешь, – покачал он головой. – Силен… А скажи-ка мне, мил-человек, папашку-то почто обидел?
– Кого? – теперь удивился Анненков. – Я вашего батюшку в глаза не видел. Да и вы, кажется, тоже его как-то не очень… – сделал он неопределенный жест рукой.
– Вот умный ты, а дурак, – улыбнулся Распутин, от чего сделался похожим на веселого лешего. – Папашка у нас у всех один – царь-государь. А ты его обидел…
– Так ты в этом смысле, Гриня? – Рябинину надоело тыканье гостя, и он решил играть в эту игру вдвоем. – А чем же это я его обидел?
– А тем, что правду сказал, – спокойно глядя куда-то мимо Анненкова и чуть улыбаясь, сообщил Григорий Ефимович. – Кто ж ее, правду-матушку-то, любит? От нее ж открещиваются, отмахиваются, глаза зажмурить норовят. А ты взял – да как щенка шкодного всех в нее носом-то и ткнул. Зачем?
– Григорий Ефимович… – Анненков помолчал, а потом спросил: – Скажите, вам не доводилось бывать в подвале особняка Юсуповых? Еще не доводилось, верно? А ведь и полутора лет не пройдет, как побываете… М-да… И это будет ваша последняя экскурсия.
Распутин пристально вгляделся ему в лицо, а Борис попытался вызвать в памяти все, что помнил из книги Пикуля и фильма «Агония». Они сидели молча, минуты убегали, но тишина кабинета прерывалась лишь строевой песней, доносящейся снаружи…
Наконец Распутин вздохнул, опустил глаза и наклонил голову. Анненков нажал кнопку электрического звонка и приказал вошедшему адъютанту принести стаканы и бутылку мадеры…
– Ты кто? – спросил Григорий Ефимович, сделав длинный глоток. – Ангел или демон?
– Всего понемножку, – усмехнулся Борис Владимирович. – Смотря с чьей стороны поглядеть…
– Значит, сперва травить будут, потом бить, потом стрелять, а потом еще и утопят?..
Анненков молча кивнул.
– А с папашкой потом что будет?
– Убьют. Расстреляют в подвале в Екатеринбурге. Вместе с женой, детьми, генералом Татищевым и еще несколькими…
– Детей-то за что? – перекрестился Распутин.
– Да, в общем, от озверения, – пожал плечами Анненков. – Знаешь, если своих детишек, от голода померших, разика три закопать, в царских потом безо всякой совести пальнешь…
– И Алешеньку?..
– Цесаревича? Обязательно. Его первым, после Николая…
Григорий Ефимович зябко повел плечами:
– Страшно… А потом-то лучше стало?
Генерал задумчиво покачал головой:
– Лучше-то лучше, да только потом войн было много. Так что и намерзлись, и наголодались…
– Тогда зачем все это? Ты ведь, вижу я, с ними пойдешь? – Распутин с совершенно несвойственным ему каким-то просящим выражением попытался заглянуть в глаза Анненкова.
– Не шали, – погрозил пальцем Рябинин. – Я к этим штукам тоже приучен… – Он помолчал, подумал, вздохнул. – Нет, Григорий, не выйдет ничего. Ну, вот ты старался, как мог, и чем все кончилось? То есть – кончится? Царевы же ближники тебя и того… И меня, если против них пойду, а не идти нельзя: все одно тем же самым и завершится. Только еще и хуже может стать.