Андрей Захаркевич – Любовь - зло (страница 2)

В поезде, глядя в тёмное окно, где отражалось моё бледное лицо, я думал не об аварии, не о похоронах, не о пустом доме в деревне. Я думал о вспышке страха в её глазах. И о том, что её последние слова были единственным, что отозвалось внутри меня за весь этот день. Не болью. Не утешением. А точкой отсчёта.

Всё, что было до этого письма, — ушло. Теперь есть только путь назад, в деревню детства. И есть образ монахини на сером фоне больничного коридора, сказавшей «укрепит живых».

Как будто она знала, что живым от этого путешествия будет гораздо тяжелее, чем мёртвым.

взгляд-прикосновение, её интуитивное понимание — всё это строит мост между ними сильнее любых разговоров.

Намёк на её «знание»: Фраза «укрепит живых» и вспышка страха в её глазах — это тонкий намёк читателю. Почему она испугалась за него? Что она знает о том месте, куда он едет? Это зацепка для будущей тайны.

Глава 1 (окончание). Дом у реки

Поезд шёл шесть часов, и я просидел всё это время у окна, наблюдая, как ухоженные пригороды сменяются лесами, потом полями, потом снова лесами — всё более темными, более густыми. Будто время текло вспять, унося меня не в пространстве, а в эпоху. В ту, где не было ни плащей, ни стоматологических установок, ни тишины моей квартиры. Только запах хвои, сырой земли и детства, закончившегося слишком рано.

Деревня называлась Заречье. Потому что за рекой. Моя река.

Я вышел на полустанке, где не было даже платформы, только ржавый знак и тропинка, уходящая в чащу. Дом родителей стоял на отшибе, последним по дороге к воде. Старый сруб, почерневший от времени и влаги. Крыша местами просела. Я вставил ключ (он всё ещё вертелся в замке с детским скрипом) и переступил порог.

Запах ударил в нос — не тления, а законсервированного времени: воска, старого дерева, сушёных трав и пыли. Всё было так, будто они вышли вчера: вышитая скатерть на столе, две чашки в сушилке, календарь на стене с датой их отъезда. Они ехали в город за подарками ко дню рождения тёти, которую я уже не видел лет пятнадцать. И не увижу.

Я сел на стул у окна, выходящего на реку. Она была шире, чем я помнил. Темная, медленная, мощная. А на том берегу, на возвышении, среди вековых сосен, белели стены и купола. Свято-Елисаветинский монастырь. Оттуда она приходила. Там она жила.

Мысль была настолько естественной, что я даже не удивился. Всё здесь, в этом доме, в этом пейзаже, говорило о ней. Тишина была не городской, пустой, а наполненной: шелестом листьев, плеском воды, криком далёкой птицы. И она, сестра Светлана, была частью этой наполненности. Её молчание было того же рода.

Первые дни ушли на дела: похороны (тихие, на маленьком кладбище за церковью), встречи с нотариусом, бумаги. Я был автоматом. Только ночью, лежа в своей старой комнате под тяжёлым стёганым одеялом, я позволял себе думать. О ней. О её взгляде в коридоре. О том, как она сказала «укрепит живых». Слова звучали в голове, как мантра.

Через неделю, когда формальности кончились и осталась только пустота, я сел за стол, достал лист бумаги и перьевую ручку отца. И написал.

«Сестра Светлана.

Вы были правы. Живым быть тяжелее. Дом стоит на берегу, и я вижу вашу колокольню из окна. Река разделяет нас, как и тогда, в коридоре. Но теперь я по эту сторону.

Д.С.»

Письмо было глупым, бессвязным, сырым. Но я заклеил конверт, надписал «Свято-Елисаветинский монастырь, сестре Светлане» и отнёс на почту в соседнее село. Не надеясь на ответ. Просто чтобы бросить эту бутылку в море тишины.

Ответ пришёл через пять дней. Конверт из грубой серой бумаги, без марки — его, видимо, принёс кто-то из села. Почерк был аккуратным, угловатым.

«Дмитрий Александрович.

Река — не стена. Это зеркало. Иногда в нём видно то, что скрыто от глаз на берегу. Колокольня, которую вы видите, часто смотрит в ваше окно. Дети спрашивают про доктора-волшебника. Антошка показывает всем свою звезду.

Мир вашему дому.

С.С.»

Я перечитал письмо десять раз. «Мир вашему дому». Не «покой». Мир. Живое, текучее слово. И «зеркало». И «смотрит». Я положил письмо на стол и вышел на крыльцо. Сумерки сгущались. На том берегу в окнах монастыря зажглись огни. Один, два, пять Жёлтые, тёплые точки в синеве вечера. Я стоял и смотрел, пока не замёрз, и внутри что-то, давно сжавшееся в ледяной ком, начало потихоньку таять.

Так началась наша переписка. Медленная, осторожная, как движение по тонкому льду. Я писал о деревне, о том, как чищу печь, как нашел в сарае старые коньки. Она писала о саде, о пчёлах, о том, как учит детей вышивать. Ни слова о Боге, обетах, грехе. Только простая, почти крестьянская жизнь. Но между строк читалось другое. Её письма были полны наблюдений: о том, как меняется свет на реке к вечеру, о первом инее, о птичьих стаях. Она видела мир так, как видит его художник или учёный — внимательно, бережно, собирая детали. Как она видела меня тогда, в коридоре.

Мы начам встречаться. Вернее, это сложно было назвать встречами. Я приходил к мосту — старому, деревянному, скрипучему, единственной связи между берегами. Она появлялась на той стороне, шла по тропинке от монастырской стены. Мы останавливались у перил, посередине, над самой стремниной. Между нами было метров десять пустоты, наполненной шумом воды.

— Дмитрий Александрович.

— Сестра Светлана.

И всё. Иногда разговаривали, перекрикивая реку. О погоде. О том, что крышу моста надо чинить. О книгах. Она действительно читала Цветаеву. И не только. У неё под рясой, как она однажды обмолвилась, был томик Бродского. «Ибо искусство — не что, а как», — процитировала она через речной гул, и я почувствовал, как мир перевернулся. Монахиня, генная инженерия, Бродский. Головоломка, кусочки которой не складывались.

Однажды, в ясный морозный день, я спросил:

— Вам не страшно? Жить там, в стенах? Отречься от всего?

Она долго молчала, смотря на воду. Потом подняла на меня глаза. В них не было ни экзальтации, ни покоя. Была тоска. Глубокая, как сама река под нами.

— Страшно бывает только когда понимаешь, что отрекаться, по сути, не от чего, — тихо сказала она. — А стены они не только от мира защищают. Они и от себя.

— От какой себя? — не удержался я.

Она покачала головой, и на её губах мелькнула та самая, сдержанная улыбка.

— Это уже следующий вопрос, доктор. А у меня обедня.

Она развернулась и ушла, серая фигура растворилась в белизне снега и монастырской стены. Я остался стоять на мосту, и меня била крупная дрожь. Не от холода.

Зима крепчала. Река схватилась льдом, но под ним чувствовалось мощное, неостановимое движение. Письма приходили чаще. В её последнем было: «Лёд только кажется прочным. Он помнит, что он — вода. Будьте осторожны на мосту». Я воспринял это как поэтическую метафору.

Я ошибался.

А потом пришла оттепель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.