Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 46)

Галюченко полез обратно в фюзеляж, за ним я послал и Костю – в качестве связного, хоть надевай шлемофоны, хоть снимай, а с земли до розетки проводом не дотянешься, – так что будет голосом оповещать.

Мы с Алексеем начали вскрывать крыло. Юрген забрался к нам помогать. Впрочем, дела ему было не много, подходящие отвертки имелись только две.

Хорошо, что у динозавров еще разобрались, что как устроено, где кран заклиненный искать. Пару панелей сняли – и часа не провозились. Кран – вот он, целехонький, и поворачивается легко, а на полдороги застрял потому, что тяга лопнула. Похоже, ее Юрген своим пулеметом и подрезал. Юрген кивнул на тягу и произнес совсем непонятную фразу:

– Kein Kanone. Ein Maschinengewehr[7].

Мы переглянулись, пожали плечами. Я уставился на тягу, машинально отвечая Алексею. В голове крутились вопросы, что будет, когда придет время… Что делать с Юргеном? Вот он сейчас стоит на земле, в своей Германии, и не бежит. Почему не бежит? Не дошло еще, что дома? То-то и оно… Там, в джунглях, можно было отбросить многое, отложить на потом, просто люди – просто выживают. Когда спасаешь тонущего, ты его цепляешь и тащишь на берег. Просто человек спасает другого человека…

Тяга. А тяга-то и не нужна больше. Без нагрузки она еще держалась, но лопнула, когда я повернул кран. Только вот чинить ничего не пришлось, потому что горючее в одном баке и осталось, больше кран поворачивать не придется – кончится топливо, и отправимся носом в землю.

Долго везение продолжаться не могло, немцы должны были появиться. Утро еще раннее, может, поэтому нас и не замечали. Обшивка уже почти стояла на месте, когда из фюзеляжа вынырнул Костя и махнул рукой в сторону дороги. Но мы и сами уже услышали: то ли трактор, то ли грузовик не спеша тарахтел за деревьями. Спрыгнули с крыла, отступили под него.

Юрген же отстал и оказался аккурат нос к носу с подъехавшим человеком. Может, и хозяин этого поля. Ярко-красная спецовка – не спецовка, и больно уж отутюжен – точно хозяин, батрак так наряжаться не стал бы, а здесь все по моде, богатей чертов.

Сельскохозяйственный богатей подступил к Юргену и начал на него орать, показывая рукой на колеи, оставленные колесами при посадке, на помятые ростки. То ли за ростки переживает, то ли что его поле помяли. Я даже знакомое слово уловил – швайн, свинья, значит. А Юрген молчит, его свиньей обзывают, а он молчит. И еще одно слово показалось знакомым – ферзукерунг или что-то в этом роде. Где я его слышал? Точно, в интербригадах был один голландец, у себя он коммерцией занимался, а вот за свободу Испании воевать пошел добровольцем. И как воевал! Жаль, не знаю, что с ним теперь, и страна его под немцами, да и вообще. Этот голландец, если одежду рвал или пуговицу терял, одну и ту же фразу приговаривал. Потом перевели нам: «Этого мне страховка не покроет». Ферзекеринг – страховка по-голландски. Вот ведь, война, самолет вражеский на его поле сел, сверху пулеметы такие, что и самого, и трактор, и всю эту лесополосу в силос смешают. А он о страховке ругается, ему, главное, свое не помять, с кулаками на самолет боевой лезет. Гитлера потому и вырастили, что свое помять боялись. Его бы еще здесь остановить, в пеленках.

Юрген ожил, ответить пытается. Но не ругается, а спрашивает как-то растерянно. Тут понимаю, что и Юрген ничего не понимает. А сельскохозяйственный капиталист с издевкой у виска крутит и кулаками уже размахивает.

Месяц назад с большим удовольствием посмотрел бы, как два фашиста меж собой дерутся, а тут не пошло мне это зрелище. Ткнул стволом ТТ в ребра буржую. Тот дернулся, замолчал на половине своего «швайна». Вижу, и Алексею с Костей те же мысли пришли – ремни снимают, немца вязать. Так синхронно снимают, будто солдаты показательной роты. Через мгновение буржуй уже сидел, обхватив себя связанными руками. Ремень тратить не пришлось – оторвали помочу от его модной спецовки, буржуйского не жалко.

– Что делать с ним будем, командир? – спросил Алексей.

– Штатский, – отвечаю, – не убивать же. Да и прав он, всходы топтать – последнее дело, только бесстрашный какой-то, без ТТ не угомонился. Привяжем перед взлетом к дереву, ты, Алексей, и придумаешь морской узел, чтобы часа два просидел. А потом мы далеко будем, пусть тревогу поднимает, не страшно. Взлетаем. Каждый к своему двигателю. Все как вчера или сколько там миллионов лет назад. А то скоро к этому землевладельцу прибавится еще, и не один – на всех ремней не хватит.

Юрген повернулся ко мне и сказал, медленно подбирая слова:

– Er ist verrückt… oder ich bin verrückt[8].

Он поморщился, видя, как я уставился на него. Потом покрутил пальцами и повторил фразу. Похоже, с буржуем что-то не то, не то, что Юрген мог ожидать.

– Er weiß über den Krieg gar nichts[9], – добавил Юрген. Криг – это война. Нет войне?.. Как не вовремя его потянуло поболтать. Что же такого мог сказать этот буржуй? Да черт с ним, штатский все равно ничего важного знать не может. Потом разберемся.

Но здесь задерживаться больше нельзя! Пока еще одного сельскохозяйственника не пришлось к березе привязывать…

Понял, что стою и смотрю на Юргена. Тот настойчиво ждет ответа. А у меня не было ответа. Непонятно, что он сказал, и нет времени разбираться. Но мне это не давало покоя.

– Криг, говоришь, – сказал я зло. – Что – криг?

– Er verstehet nichts vom Krieg, – настойчиво повторил Юрген, отступив от меня на шаг, оглянулся на экипаж.

Экипаж наблюдал за нами из-под брюха «ланкастера». Алексей со скрещенными на груди руками – спокоен, как Чингачгук. Проша прислушивался и краснел, ну прямо «опять двойка» какая-то. Константин с интересом уставился на буржуя, у которого что-то не так с войной, пригорюнившегося со связанными руками. Петр Иваныч философски сплюнул под ноги. Я перевел как «где наша не пропадала» и усмехнулся.

– Надо убираться отсюда, Юрген, – сказал, даже не пытаясь найти немецкие слова.

Юрген напряженно смотрел мне в лицо, я махнул на дорогу, на сельскохозяйственника, тот зажмурился и вжал голову в плечи, будто в него бросили гранату.

– Мм… надо… – я опять махнул, теперь на «ланка-стер», – шнель! Их шнель, – я ткнул себя в грудь, – ду шнель, – ткнул его в грудь, – вир… мы? Шнель, алле шнель! – Я взмахнул руками, будто собрался обнять все стойки шасси сразу.

Тут до меня дошло, что он может именно сейчас попытаться отстать. И что? Прикладом его в люк загонять? Я зло махнул вокруг рукой:

– Или ты хочешь остаться? Оставайся!

И пошел. Уже в люке оглянулся. На лице Юргена мелькнула улыбка, его глаза потеплели, он усмехнулся, резко кивнул, прошел к своему второму двигателю. Мы как-то особенно слаженно завелись. Ребята попрыгали в фюзеляж. Приказ отдан – взлетели. Быстро и без проблем. Все молчали. Было ощущение, что сказано много и важное, но понято с середины на половину, и поэтому может оказаться совсем не тем, что понято. Просто я отпустил Юргена, а Юрген остался.

Молчание прерывалось шебуршанием Кости, хождением неугомонного Петра Иваныча и пощелкиванием приборов.

Глава 45

Истребители

– Что там с нашим вторым пленным, отвязался, надеюсь, уже? – спросил я Алексея через полтора часа полета.

– Думаю, да, пленный наверняка уже сбежал. – И радость в его голосе. – С собственного поля.

Понятно, почему радость, не из-за немца и его поля, а потому, что Франция под нами, пусть и фашисты здесь, но все-таки не Германия, дышится лучше.

А у меня все крутились мысли о Юргене. Как я мог его оставить? Война же! Это ведь собственными руками боевую единицу в фашистский строй вернуть. В строй встанет, может, на отца моего пушку наведет, на Алешку, Петра Иваныча, Костю. Вот если бы он отказался. Сказал бы это их «нихт шлиссен». Нет, «нихт шлиссен» – это «не стрелять». Но в военное время все просто: не хочешь стрелять – трибунал и высшая мера. К нам бы попал – его сразу в лагерь, без разговоров. Да что за черт, сколько можно про этого немца думать?! Но ведь работали вместе, тащили, держи, Юрген, хватай, Юрген, а сейчас я его в лагерь… Но решать-то мне, кому еще.

От размышлений меня оторвал голос бортстрелка, жесткий, сразу, как тряпкой со школьной доски, стерший мои размышления:

– Товарищ капитан, по правому борту цель.

Оборачиваюсь – точно. Истребитель метров на сто ниже, параллельным курсом идет, сближается постепенно. Вот молодец Галюченко, первым врага засек. Но почему истребитель один? С задания возвращается? Нет для него задания в глубоком тылу. Скорее все-таки посыльный – один идет. Или перегоняет его пилот. Может, и без боекомплекта летит, но все равно – нас заметил, уже на землю рапортует, наверное. Хотя, может, и обойдется.

– Подожди, – говорю, – Петр Иваныч, побереги патроны, пока он не нападает. Посмотрим, что делать будет.

Сам сразу не сообразил, почему такой приказ отдал, потом понял. Заметил он нас, но не атакует. Непонятно, что летчик задумал. Если не узнал бы «ланкастер», так по своим делам бы продолжил двигаться. Если наблюдать приказ бы получил – строго параллельно шел бы. А он вел себя, будто мы из одного звена – то сойдемся, взглянем друг на друга поближе, то опять в стороны разойдемся, но спокойно движемся, от курса почти не отклоняясь.

Ладно, пока все нормально, он у нас в секторе обстрела, а мы у него – нет. Может, конечно, вильнуть в любой момент носом, но попробуй попади в нас с поворота и на поперечном курсе. Да и Галюченко с него глаз не спускает.