Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 22)

Винницей Петр Иваныч в шутку именовал левый вулкан. «Мне, – говорит, – само слово сказать, что утром в родной хате проснуться, занавесочку отдернуть, только-только рассвело, а я малой еще… мне подоконник по грудь, я на цыпочках». С легкой руки Алексея правый вулкан стал Ленинградом, а Константин присвоил название озеру – Ессентуки. Проша лишь посмеивался и наносил эти слова на карту.

Петр Иваныч очень обрадовался навесу, сначала даже ночевать под ним предложил. Но мы ночевать там не решились, перепончатым вредителям навес не помеха, да и поблизости кто-то крупный пастись повадился. Слышали несколько раз фырканье, треск деревьев. Но «ланкастер» они пока обходили стороной. Похоже, уважали, как своего.

Наступила моя смена топором махать, но не сложилось. Точнее, махать-то было можно, но… Утром я выбрался из фюзеляжа и заметил, что вокруг уже не просто травка. Выросла подножная зелень до того размера, что мы вдруг сразу осознали – растут гады, как бамбук. Нет, конечно, бамбук, согласно школьному учебнику, метр в день выгоняет, но нам и метра в неделю много – поднимается быстрее, чем рубим.

Можно сказать, рухнули надежды. И так проблема, что дело движется медленно, но тут вдруг стало ясно, что в разы медленнее. Придется возвращаться, и если не рубить, то срезать высоченные дудки, тянущиеся прямо из земли вокруг сожженных пней, да и пни, которые не сожгли, за эту неделю обросли молодняком. Мудрствования Проши лишь подливали масла в огонь: «Надо было этого ожидать, тропический климат способствует, вулканический пепел стимулирует».

Неужели мы так и будем сидеть в самолете, застрявшем в доисторических джунглях? Глядишь, они и сквозь фюзеляж прорастут. В памяти всплыла южная какая-то казнь – растущим бамбуком. Превратимся понемногу в питекантропов, по деревьям запрыгаем, заглатывая птеродактилей прямо на лету. О родине забудем, Прошу домой не привезем, и новую машину он там не построит.

Ночью не спалось из-за этих мыслей, а под утро совсем тошно стало. Я тихонько выбрался наружу и двинулся к морю голову в порядок приводить. Так уж я устроен – ходьба в норму вгоняет. Шагал, почти маршировал. Постепенно мысли в тот же ритм входили, иногда даже идеи нужные возникали.

Под конец похода я еле продрался сквозь колючие заросли. Здесь, в низинке, всегда стояла вода, прыгала и верещала живность. Миновать это место лучше быстро, иначе местные комары сожрут заживо.

На берегу было прохладно, полоса отлива блестела влажным песком, пустынное море оживляла лишь маленькая голова морского зверя. Зверь плыл, рассекая беззвучно водную гладь. За ним ползли ровные борозды, как от небольшой лодки. Хорошо. Идти в удовольствие, тихо. Если не считать визга перепончатых, но они давно уже стали частью этой тишины, в которой нет нормальных человеческих звуков.

Я шагал вдоль берега, как по плацу, минут сорок. Отлив, запах гнили, водорослей, гадов водяных. Пару раз, не глядя, наступил в разоренные кладки черепах. Попалась под ноги и целая – подавил немало, но и за пазуху насобирал. Повезло, обычно захочешь – не найдешь ни одну. Поймал себя на слове. Смешно. Здесь, в приблизительно меловом периоде, и вдруг – «обычно».

В духоте тяжелый запах разлагающихся отложений стоял маревом. Оно и хорошо, не то настроение, чтобы розы нюхать. Нам надо двигаться вперед во что бы то ни стало. Рубить метр за метром. Ну и что, что заросли вновь вырастают… Просто усталость какая-то нечеловеческая наваливается, когда видишь опять этот радостный зеленый подлесок с тебя ростом…

Собственно, ничего толком я и не придумал, а пора уже было возвращаться к завтраку. Ноги вязли в песке, хрустели осколки раковин.

Раковин здесь прилив выбрасывает много и разных. Есть небольшие, с мою ладонь, а есть и просто огромные – если вдруг решил наступить на нее, надо как на ступеньку подниматься. Но море и не таких веками крошило. Может, и песок весь из перетертого ракушечника.

Устал я, будто шел по пухляку на лыжах, когда ноги вместе с лыжами проваливаются по колено. А питекантропы на лыжах не ходят. Я рассмеялся. Один на этом пустынном пляже. Вспугнул пару местных стервятников – археоптериксов, копошившихся в кучах морских отходов, которые вялый прибой выплевывал на берег.

Как ни торопился, к завтраку все-таки опоздал. Уже все поели. Радист повязал голову майкой – необходимая вещь на просеке, иначе в этой жарище пот глаза заливает. Алексей сидел сонно с пустой кружкой, на которой еще болталась обгорелая этикетка. Прохор подкармливал мелких ящериц, сновавших у ног.

– Ну что же вы, товарищ капитан, – укоризненно протянул Галюченко, повернувшись от костра. – Я вам двух птиц в золу закопал, но все равно остыли уж, а дров подбросишь – высохнут и не разжевать.

Пришлось извиниться:

– Не рассчитал, Петр Иваныч. Ушел по отливу, размахался, иду и иду, не замечаю, прохладно, главное. А назад что-то увяз, долго брел по песку.

Я принялся добывать из золы свою порцию завтрака. И правда, остыли, ну и ладно.

– А туда по песку быстро? – прищурился Алексей, наливая себе кипятка.

Не понял, что он имел в виду.

– Казалось, быстро. Пока ноги не устали.

– Точно ноги? – Штурман еще и наклонил голову к плечу, будто птеродактиль. – Туда ты по мокрому песку шел, сразу после отлива. Обратно – по сухому. Полчаса, и все – высох песок по жаре. Замечай.

Алексей замолчал, отхлебнул чай.

Прилив, отлив… Действительно, не обратил внимания, и тут у меня в голове что-то сложилось.

– Точно, Алеха! – Я хлопнул его по плечу. – Как по плацу маршировал. И «ланкастер» по мокрому, как по плацу, поедет.

Алексей подмигнул, и показалось – не так запросто он догадался про мокрый песок. Что же тогда раньше не сказал? Но цепляться к нему не хотелось, решение-то нашлось. Поэтому я спросил мирно, просто из любопытства:

– Так ты знал, что по мокрому песку взлетать можно?

– Нет, конечно, сейчас только догадался. Будто щелкнуло в голове, твое это «размахался» и некоторые семейные воспоминания совпали. – Алексей пожал плечами. – Я не говорил раньше, но теперь что толку таиться? Выберемся или нет, неизвестно.

Я молча на него взглянул. Штурман сидел уставившись в одну точку на углях. Лицо серьезное. Таким его не часто увидишь. Видно было, Алешка тянет, сомневается, рассказывать или нет, но не мне за него решать. А он вдруг опять заговорил, сухо и отчужденно, так, когда не знаешь, что тебе прилетит в ответ.

– Я совсем маленький был, когда брата матери, дядю Севу, в начале двадцатых решением ревтрибунала отправили на Сахалин. Как раз туда, куда Макар телят не гонял, то есть чуть севернее от японцев. – Алешка сделал паузу, но и мы молчали, я дров подбросил, будто в этом была необходимость, но хотелось просто не спугнуть. Штурман решительно продолжил: – Но родственник сказал, повезло, лагерь нормальным оказался. Жили, работали, если, говорит, мерли, то больше от обычных причин. Уже в тридцатых дядька вернулся, и с тех пор никто его не дергал почему-то. Рассказывал про Сахалин много. Место интересное…

– Мне тоже хотелось на Сахалине побывать, – сказал Костя, – сосед туда заготовителем ездил перед войной. Все вспоминал, как горбуша горбатая вверх по реке прет, а икры в ней – во! – Он вскинул руки, растопырив ладони загребущими пригоршнями.

Алешка взглянул на него быстро, усмехнулся, и я увидел, что отпускает его – глаза оттаяли. Он кивнул:

– И про лопухи – под каждым пять человек от дождя могли спрятаться; и про медведей, которые по лагерю ходят, и все равно им – люди здесь или нет; и про рыбу, которая в путину вверх по реке идет так, что вилы воткнешь, и вилы стоя плывут. А главное, рассказал, что вокруг лагеря леса строевого не было, на лошадях возили за десять километров. И эти двадцать километров занимали ровно полтора дня. Утром по руслу ручья на берег спустились – туда уехали, там еще русло, по нему поднялись, погрузились, и – отдыхать, костер жечь до следующего утра. Потому что по отливу, по мокрому песку, лошади телегу тащили легко. А подсыхал песок, и что в пустую телегу, что в груженую впрягать бесполезно. Колеса вязли, с одной стороны вода, с другой – скала. Не успеешь до прилива, и все, крышка. В прилив океан метра на три по стене поднимался. Раз новичков начальник послал, и им не объяснил никто. Из всей бригады один и спасся…

Я помнил, что в анкете у нашего штурмана какой-то дядя присутствовал, но помнил без подробностей. Теперь понятно стало почему – мол, мало ли, что произошло в семье, когда совсем маленький был, мне и не рассказывали. Правильно, что не писал про дядю, а то летали бы мы сейчас с другим штурманом.

– Удачно вспомнил, – сказал я, рассмеявшись, хотя смеяться, по совести, не хотелось, – мысль хорошая. Думаю, так и сделаем. А вот про то, что вряд ли выберемся, это ты зря.

– Зря, – кивнул Алексей. – Накатило просто.

Мы замолчали. Ничего говорить не хотелось. Звон стоял уже полуденный.

Глава 24

Гнездо

Сегодня Проша попросил помочь перенести гнездо. Он горячился, толковал про то, что «управимся быстро, что не надо даже тратить на это обеденный перерыв», потом сбивался на то, что «перетащим, когда совсем стемнеет». А дело все было в том, что посредине намеченной просеки, в зарослях, он обнаружил немаленькое такое гнездо. Как уцелело, когда над ним «ланкастер» джунгли крушил, почему хозяева не эвакуировались – непонятно.