Андрей Юровник – Диагноз: F20.0. Записки из дурдома (страница 5)

Он закатил глаза и ответил: – Да как у всех: в получении удовольствия. Только большинство живет мимолетными радостями в удовлетворении своих примитивных потребностей. И радости эти от того, что одной проблемой стало меньше и можно ещё придумать себе новую, начав сразу же думать о ее сути и сложности в решении. Вот это и есть их смысл жизни. А к этому прилагается мешок болезней и расшатанные нервы. – Ну а как же семья? Ты что, детей не хочешь? – Стать продолжающим звеном эволюции – это инстинкт несознательного животного. А я сознательный и поэтому, наблюдая весь этот бардак вокруг себя, я не только не собираюсь делать детей, но считаю большим грехом подвергать своего ребенка жизни в этом дурдоме. Я – реалист, и в счастливое будущее не верю, поэтому врядли выпишусь из этого настоящего мира до смерти. Так что пополнять ряды моральными уродами я не намерен и согласен быть тупиком эволюции. Так хоть какую-то пользу принесу. – Говорят, что от наркотиков живут мало, тебе умирать не страшно? – Да всем умирать страшно и молодым и старым, однако, существует в жизни закон количества и качества. Чем насыщенней жизнь, тем она короче. Поэтому деревенская бабка будет гораздо дольше жить, чем тусовщица мегаполиса. И тут дело не в здоровом образе жизни, а в затраченной энергии на очередное событие. А когда наступает момент, когда брать её уже неоткуда – это и есть смерти. На этой мудрой мысли я предлагаю переместиться в палату и попить чифирку. Всё было логично и просто для понимания, вопросы внутри черепной коробки жужжали, надо было отвлечься. Пожелтевшая известка на стенах и потолке из-за постоянного курения наводили какую-то достоевскую грусть. Никотина в организме было достаточно, и поднять давление старым, добрым чифиром всегда было здесь в радость. Покинув курилку, мы пошли в седьмую палату. На входе стояла литровая банка с кипятильником, где уже начинали появляться пузыри. В палате мужики рубились в козла, комментируя каждый ход. Лишь незадействованный Есенин ходил гигантскими шагами возле окна и читал свои бестолковые стихи, которые рождал в огромном количестве. Одет он был по-старомодному, естественно, в цилиндре и при штиблетах, демонстрируя всем своим видом франта с отменным вкусом в последней моде. Обычно его затыкали, так как такая чушь любому быстро надоедала. Но при удобном случае снова начинал свои литературные представления. Игра в карты была для него интересным занятием, хотя на него никто не обращал внимания. С первого же взгляда и услышанного предложения стало понятно, что сейчас он отрывается по полной программе: – Темно серая рубашка, запрокинулась на север. И лохматые медведи ей немного улыбнулись. Светлым заревом заката слышен был удар крылатый, Из фабричного картона отломались чьи-то ноги. – Слышишь, внук гения, отвлекись от созидания шедевров и за кипятильником следи, – выкрикнул кто-то из играющей толпы. Бубль прогремел: – Да он уже кипит давно, нашли кого смотрящим оставлять. Есенин остановился, пожал плечами и продолжил своими широкими шагами сотрясать Вселенную. От компании отделился полностью седой сторожила -Боря, и засеменил за банкой с кипятком. Этот маленький, высохший дед, навскидку лет шестидесяти, в оранжевом одеянии, в контрасте с его белыми волосами, обрамляющими лысину, был знаменит тем, что провел здесь времени больше, чем кто-либо. Он принес банку с кипятильником. Он часто проводил чайную церемонию, отлично заваривая чифирь, что особо ценилось в подобных заведениях. Половина пачки чая попало в банку, и вода стала превращаться в суп черного цвета. Будда шевелил беззубым ртом, что-то читая и не издавая при этом ни одного звука. Громче всех было слышно философские рассуждения Есенина: – Дайте срочно мне бальзама, Я прочту вам про Адама. – Про Адама ты и так прочтешь, а первача и так мало, – глухим голосом ответил Боря, прервав чтение священных текстов. Банка пошла по кругу, это был отменный напиток, который здесь очень ценился. Есенин закончил свои литературные чтения, устремившись за кружкой. Но коэффициент полезного действия был нулевым. В какой-то момент поэт остановился, низко опустив голову, наверно, набираясь вдохновения от несправедливости в отношении талантливых людей. Терпкий горький вкус чая разлился у меня во рту. Через несколько минут сердце стало набирать скорость и разгулялось до того, что решило выпрыгнуть из горла. Заметив это, Бубль толкнул меня в бок, добавив: – Эээ, брат, да ты не понял в чем суть кайфа, и приход у тебя как у молодого. Любой кайф нужно понять. Чтобы с этим согласиться вспомни свой первый сексуальный опыт или первую затяжку. Боря оживил Есенина, громко сказав: – Эй, Пушкин, цепляй банку и вперед за водой, вторячком догонишься. – Я Есенин, а не Пушкин, причем настоящий внук – могу паспорт показать. Да, Боря умиротворенно ответил: – Внук, если начнешь опять грузить своим гинекологическим деревом, не увидишь даже нифелей, как своих ушей. Есенин схватил банку и умчался в умывальник. Алик перестал раздавать карты и взял свою раздачу: – Пытался я как-то этого чудика переубедить, что он не внук поэта, а всего лишь однофамилец, и стихи его полная хрень. – В них нет никакого смысла. Юрий Анатольевич в одной из бесед мне разъяснил со своей позиции ученого человека, что специфика любого бреда в кристаллизованном ложном умозаключении смысла, который не поддается не одному аргументу. Бубль Гум в свойственной ему манере добавил: – Поэтому радио можно не покупать – тут своё постоянно работает. Компания снова загудела, тема касалась каждого, находящегося как в этих стенах, так и за ними. Просто, здесь это ощущалось острее и отчетливее. – Да, Есенин, бывает, как начнет перлы выдавать, так хоть записывай, – Альф в своем фирменном стиле, пришельца-весельчака, выдал, – сегодня, например, стою с утра у туалета, в очереди на клизму для жителей с взорвавшейся планеты Мелмак. Ну и этот вундеркинд рядом стоит, что-то под нос бубнит. А потом, как выдал: Хорошо, что в каждом живом организме существует дырочка для клизмы. Представьте! Это что же получается? Что любое существо с Земли, от червяка и слона до инопланетянина найдется место для клизмы? Реально. – Реальность для всех разная, – Бубль Гум ухмыльнулся, – тебе, как существу с другой планеты не понять. Тут главное не реальность, а шанс. И вот он у всех один. Альф не мог угомониться: – А после клизмы Есенин выдал другой перл: По теории – я глупый, а по тактике – дурак. Здрасте, люди дорогие, – я заслуженный чудак. – А ты ухмыляешься, Бубль, – мне показались эти строки очень глубокими. – Точно, гений чистой красоты, лови крюка. Пойдем курить. Крестовая семерка завершила крестовый поход за дамой, и благородное общество распалось само собой, большая часть господ ушло курить, а я в полном недоумении от проведенного дня пошел сразу спать. День был сложным, многого я не понимал, хотя где-то присутствовало понимание и осознание. На этой оптимистичной ноте я отключился.

День второй

Утро началось обычно с привычных шумов мебели, ведёр и главного будильника – криков санитарок. Воздух был полон отстраненности и запахом хлорки. Опять река из пижам текла на прием клизм, потом лекарств, а затем еды. Ничего из ряда вон выходящего не нарушило размеренный режим отделения. На дворе продолжала стоять серая осень, промозглая и немного зловещая из-за особенно низкого неба. Сегодня же солнце ослепительно светло в лицо. Нас вывели на прогулку в загон, и каждый приземлился на своем насиженном месте: бревнах, большом пне, на неудобных скамейках, впивающихся в тело редкими перекладинами, потому некоторые просто лежали на пожелтевшей траве, завернувшись в телогрейку. Рядом со мной приземлился злой Лабетов, с красным лицом и без своего вставного глаза. Ненужно было спрашивать, чтобы понять, чего он в таком настроении: стащить его глаз в отделении вошло уже в традицию. В конце дня глаз всегда находился, да и кому он был нужен. Но сама таинственность и чувство обладания стеклянным, круглым и холодным предметом, будоражили и без того неспокойные умы. – Опять сперли? – я всё же просил для приличия. – Уроды. Узнаю, кто спёр, у самого глаз вырву и себе вставлю, а мой стеклянный станет запасным. Ко мне в голову пришла блестящая идея: – Слушай, у меня есть стеклянный кубик, не шарик, конечно, но если хочешь, могу дать поносить на время, – и я вытащил из кармана кубик, покрутил перед собой, и бросил его на скамейку рядом с Лабетовым. Две маленькие точки блестели на верхней его грани. – Прекрасная вещица, не видел у тебя его, – с довольной улыбкой пробормотал успокаивающийся Лабетов и вставил кубик в пустую глазницу. – Наслаждайся. Как надоест – вернешь. Только у тебя теперь шесть зрачков. – А я теперь буду, как игровой автомат с крутящимся барабаном: сколько захочу, столько и выпадет. – Тогда попробуй его внутри покрутить. – Слишком ребристый, не получается. Наигравшись с кубиком, Лабетов вернул мне, сославшись на то, что родной глаз ближе к телу, и изменять ему долго с кубиками не собирается. Тема была исчерпана, и я снова погрузился в созерцание окружающего мира. – Доброе утро, – послышался в голове знакомый, шелестящий голос. – Ну, как первый день? – Ты по поводу маскарада? Прикольно. Жаль, что люди так вжились в свой костюм, что забыли, кто они на самом деле. – Точно. За маской теряется личность, и если долго играть одну и ту же роль, то человек становится рабом своего сценария. Даже самая удобная иллюзия не сможет подойти ко всем жизненным случаям. Поэтому приходится в свою роль вживаться, а кому-то и прятаться, чтобы только не видеть своего истинного лица. – Неужели маски носят все? Я-то думал, что только социально несостоятельные люди. – Все. Обычно, при заниженной самооценке в какой-то жизненной ситуации люди подменяют себя на выбранный персонаж. Таким образом, они справляются с проблемой или от нее прячутся. В этом нет ничего плохого, человек в праве играть в свои игры, стать по жизни великим актером, но он не сможет обыграть реальность. У неё всегда в прикупе тузы и улыбающийся джокер с косою в руке и в балахоне. И эта карта лучше всего срывает маски. Я говорил тебе об этом. Кстати, электрошок и гипогликемическую кому доктора применяют именно для этих целей. В горле пересохло от напоминания о смерти в балахоне, и как она касается меня своим костлявым пальцем. Я переключился, скептически спросив: – Ну и какой же тогда человек без маски? – А ты приглядись к нашему злобному бандиту. Только не на «братковский» костюм, а на его свет. Я повернулся к соседу, наблюдавшему за редкими облаками в небе, но ничего нового в его внешности не увидел, лишь как вчера заметил еле уловимое, слабое свечение, исходящее от него. – Молодец, Витёк, правильно делаешь, сконцентрируйся на свете и постарайся его почувствовать. Я последовал совету Никто, свечение становилось четче и ярче. Свет был мягко оранжевым с какими—то элементами розового. Чем больше я смотрел на Лабетова, тем плотнее становилось это странное свечение, растворяя его модный костюм и золотые цепи с иконой. – Вот это фокус, – подумал я, – Понты растаяли, – я видел обычного мужика в больничной одежде. От других он отличался только тем, что светился, как новогодний шар, навевая чувство детской открытости и доброжелательности. – Вот теперь ты его видишь в своем истинном обличье, а не в роли для приспособления. Сегодня ты сможешь видеть ауру. Поздравляю, на один уровень выше и дальше, точнее – на уровень глубже. – Приятный же мужик, зачем ему эти понты? Оставался бы таким добрым и настоящим. В голове раздался раскат глубокого смеха: – Ты, Витёк, идеалист, а эта черта в людях меня всегда забавляла. В этот момент к Лабетову подошел Гнатюк: – Здорово, Кутузов, дай закурить. – Свои кури, – раздраженно ответил Лабетов, свет которого вспыхнул красным цветом. – Ха, опять глаз спёрли? Информация есть. Лабетов, молча, вытащил сигарету из кармана пижамы и протянул информатору. Гнатюк закурил, хорошо затянулся, выпустил клубок дыма и наконец, выдал информацию: – Это Андрюшка. Аура Лабетова ощетинилась и стала наливаться красным цветом, образовав шар вокруг него, похожий на пылающую звезду. Его бандитская одежда и хамский тон снова были здесь: – Ну, и на хрена ему мой глаз? Чего своих не хватает? – Он его проглотил. Ему кто-то сказал, чтобы стать умным и подключиться к Космосу, нужно открыть третий глаз. – Ему клизм для подключения к Космосу не хватает? Скажи, какой частью тела он будет на Космос глядеть, когда мой стеклянный глаз откроется? Я ему сейчас все глаза туда засуну. Андрюшка сидел в своих оранжевых одеждах в позе лотоса на деревяшке у одной из лавочек и строил пирамидку из дорожной пыли. Несмотря на его габариты, он не внушал никакого страха. Его детская светло-розовая аура излучала вселенскую гармонию и беззащитность новорожденного. Лабетов подскочил со своего места и направился к нему решительной походкой. Нависнув над Андрюшиным светло-розовым шариком, бандитское пылающее пламя охватило его вокруг и стало давить со всех сторон. Сидя на корточках, Лабетов тихо прессовал провинившегося ребенка. Дикий ужас на лице жертвы красочно передавался с поверхности маленького позеленевшего комочка света. Невидимое для окружающих давление было таким, что глаз сам должен был вылететь из недр Андрюши. – Вот и ответ на твой вопрос, – внезапно вмешался в созерцание Никто.– Так Андрюшка-буддист становится бандитом Лабетовым. Лабетов рад бы быть буддистом, но его социальный имидж уверенно удерживает его в костюме от «Versace» и с магнумом под мышкой. – Ты хочешь сказать, что если бы на Лабетова никто не смотрел, то он повел бы себя иначе? – Может по привычке грубо и нахально, но без страха потерять своё лицо в глазах себя и окружающих. Внутренне он чувствует сходство с Андрюшей и ему совсем не хочется попасть снова в его положение. Показательное выступление сыграно мастерски. Замечательно выбрана сцена, где два актера играют свои роли для всех зрителей. Жалость – ничто, имидж – всё. Не дай себя захлопнуть, – Никто немного помолчал, дав мне время усвоить услышанное и увиденное, – Только обидно не то, что мы сейчас наблюдаем, а то, что эту роль нужно играть всегда. А это значит, что энергия, которая есть у человека, почти целиком уходит на всякие понты. Психологи утверждают, что как бы ярко ни выглядел человек, взгляд окружающих задержится максимум на две минуты. И если он не станет стимулировать заинтересованность своим поведением, то каждый вернется к собственным переживаниям и поддержанию своего «лица». Вот и получается, что вся жизненная сила уходит на две минуты театрального фарса. – Да. Люди зациклены на себе. Только что будет, если разорвать этот порочный круг? – Ни для кого не секрет, что чем больше энергии, тем больше возможностей. Самой энергии абсолютно все равно, куда течь, но только не стоять на месте. Если ты вспомнишь физику и волновые свойства энергии, то рано или поздно придешь к пониманию глобальных постулатов окружающего мира. Напомню, что любая волна имеет частоту за промежуток времени и амплитуду в пространстве. И если частота энергии будет замедляться, то она начнет сгущаться и образовывать материю. И наоборот, если частота будет выше, то энергия перейдет в сферу информации. В твоей Библии так и говорится: «В начале было слово». Информационный образ замедлился и оформился в энергию, которая материализовалась в пространство. То есть через промежуток времени образ создал реальность. А секрет всего этого в частоте волновых процессов. Максимальной частотой обладает Бог, который просто замедлился до степени материализации. – То есть, если разогнать частоту собственной энергии до максимума, то можно постичь Бога? – В этом вопросе, друг мой, теория с практикой расходятся. Существование человека – это уже материализация замысла Бога. И тут ваша проблема заключена в том, что материя является проводником для энергии и информации. А у каждого проводника есть пределы своих возможностей: сопротивление, сечение и длина. Если по проводнику в лице человека пустить ток с частотой как у Бога, то он в момент сгорит. Законы физики, и ничего личного. А пропускная способность пропускать частоты зависит от чистоты энергетических каналов человека, которые так просто засорить. Голова трещала о понимания: – И что тогда? – А тогда энергия будет выбивать пробки, пытаясь найти выход. Ну и в итоге, короткое замыкание. В этот момент я краем глаза увидел появившуюся шаровую молнию над Завъяловым. Блестящий шар играл своими щупальцами над его сверкающей лысиной. Он точно что-то ощутил, и когда молния вспыхнула и вошла сквозь лысое темя, его мимика изменилась вздрогнула, исказив лицо. Завъялов заорал и как парализованный свалился на землю, громко стукнувшись головой о край скамейки. Все мышцы его были до предела напряжены, глаза смотрели в никуда, лицо становилось синим. Для окружающих это было привычным зрелищем. Сидящие на скамейке пациенты повернули его на бок, чтобы он не захлебнулся своей рвотой. Бедняга не мог дышать, жилы на шее вздулись, глаза стали наливаться кровью, изо рта пошла пена. Существует легенда для обывателей совать в рот при подобных приступах всякие подручные предметы, чтобы человек не откусил себе язык. Шутка в том, что в этом состоянии раскрыть челюсти может только домкрат. Искры шаровой молнии внутри головы Завъялова то и дело вспыхивали. В какой-то момент остатки электрического тока пошли по телу, сотрясая дряхлое тело. Бедолагу прижимали к земле изо всех сил. Я мог отчетливо видеть, как молния прошла сквозь тело и ушла в землю через ноги. Старый эпилептик выдохнул воздух, как бокал шипящего шампанского, и обмяк, штаны его стали мокрыми. Не приходя в сознание, он уснул. Санитары в сверкающих белых одеждах принесли носилки и унесли потерпевшего. На краю скамейки виднелось свежее красное пятно. – Наверно, это хорошо, что человек не помнит, что с ним происходило во время приступа, – сказал рядом сидящий Федор и по-деловому поправил больничную фуфайку. – Это точно. Да и вообще странно, что он всю память еще не растерял, – подытожил Виталий Витальевич. – Ха. У него такие приходы раз в неделю, а у Кузнечика из первой палаты приступы идут волнами: один прошел, а за ним другой. И так до получаса. Заботливые врачи ему все зубы вырвали, чтоб языком не подавился. – К чему ему зубы? Семечки не щелкает, диктором не работает, да и мозгов уже нет. Дауны и то умнее, они-то хоть умеют и ложку держать, и сортиром пользоваться. Федор снова зачем-то одернул свою фуфайку: – Слушай, а ты помнишь Кузнеца до того, как стал идиотом? – Нет, увы. Сколько раз сюда попадал – он всегда в первой палате жил. Но он еще молодой, хоть и выглядит взрослым. Куда его такого девать? Разве что в зоопарк или бродячий цирк. Думаю, ему все равно. – Ну, не скажи. Там бы его бананами кормили, а детишки конфетами днями напролет подкармливали. А здесь что? Яблоки приходится беззубой пастью высасывать, чтоб хоть какие-то витамины в организм попадали без уколов. Виталий Витальевич грустно вздохнул: – Да, жрачка тут не то, что дома. Вот мне до сих пор непонятно, почему вся еда несоленая?