– Вы спросили за больное… Долгов слишком много. Да и другие причины есть… Но не хотел бы о них говорить. Я не могу знать всех событий, которые происходят, поймите правильно. Здесь каждый отвечает за свой участок. И я не знаю, вернусь ли домой.
– Что вы можете сказать людям, которые осуждают призыв заключённых на фронт?
– Для начала этим людям стоит выучить одну банальную пословицу. Наверное, знаете какую я скажу? «От сумы да тюрьмы не зарекаются». Пусть прочитают Фёдорова, по-моему, «Каменный пояс», почитают «Графа Монте-Кристо». Что еще предложить?
– Если говорить не про каких-то абстрактных людей, а про тех, кто пострадал от действий преступников. Вам лично важно прощение или одобрение?
– Я вам больше того скажу, я очень настойчивый человек, обязательно найду такую возможность, чтобы… Не знаю, хватит ли у меня для этого времени, но я найду способ, чтобы помогать семье погибшего.
Из Иванграда мы возвращались так же, как и прибыли – на БМП. Глубокая ночь. В этот раз я занял место впереди, под пулемётной башней. Дышать выхлопными газами, как в прошлый раз, не хотелось. Ехали без света, чтобы не выдать себя противнику. Спускались с горы. Механик резко затормозил, и я едва не слетел с брони. Один из бойцов включил фонарик и посветил вперёд – впереди была пропасть. Мы чудом не сорвались в обрыв. Но я так вымотался, что этот факт меня совершенно не тронул.
Развалившись на броне, я рассматривал небо. Слева пылал Артёмовск, где-то вдалеке мерцали огни посёлков. Над головой простиралось бесконечное звёздное небо, казалось, оно нависло над нами. Миллиарды мерцающих огней.
Возвращаясь из ада, я думал о том, насколько мы все песчинки в этом мире, как бессмысленно всё наше существование в масштабах вечности. Размышления прервал ветер. Он пронизывал до костей, и переднее место уже не казалось таким уж удачным. Я замёрз так, что начали стучать зубы. Но сказать об этом парням было неловко: рядом обсуждали ранения… По сравнению с их проблемами мои казались сущим пустяком.
Глава 5. Три смертных греха
Север. Холод. Вечная нехватка денег. В таких местах жизнь редко дает второй шанс. История «Боила» одна из тысяч, ставших частью «Проекта К».
– Я работал в «Газпром нефти», оператором по добыче. А потом в жизни произошёл перелом. Руки опустились – начал пить. Деньги быстро заканчивались, пришлось занимать…
Всё закончилось так, как часто бывает в таких историях, – убийством. Приговор – 10 лет. К началу «Проекта» Боил отсидел два года.
– Сидел в Лабытнанги, в ИК-8. Когда всё это началось, нас перевели. Кого-то отправили в ИК-18, в ИК-3, посёлок Харп. Всесоюзная ломка.
Дальше – отработанная схема: вербовка, автозаки, самолёт. В учебку с ним приехали ещё 160 человек.
– Сидим, не понимаем, кто мы, что мы. Кто-то чифирь достаёт, кто-то шутит. Атмосфера пошла. И вот тогда закончилось это деление: «вязаный», «не вязаный», «красный», «козёл».
В тюрьме каждый носит свой ярлык. «Вязаный» – уже сидевший, «обвязан» судимостями, знающий «понятия». «Не вязаный» – новичок, к нему присматриваются: будет ли жить по законам зоны или потянется к «красным» – администрации. На дне – «козлы». Они добровольно сотрудничают с начальством, работают дневальными, стучат. Для «воровских» – это предатели, стоящие чуть выше «опущенных».
– «Козлов» мало пошло. Пошли ребята реально «ввязанные», – продолжает рассказ Боил. – Кому пришлось, кто не вывез, у кого срока большие – тем пришлось работать на администрацию. В плане там – строить, помогать.
В «Вагнере» тюремные статусы обнулялись с первого дня. Здесь действовал один закон – закон войны. На войне ценность человека определяли только его поступки.
Три смертных греха в компании знали все: пьянка, насилие над мирными и дезертирство. Под последним подразумевался любой отказ от выполнения приказа. Нарушил – отвечай.
Боевой путь Боила начался во взводе огневой поддержки, где ему достался АГС.
– Помню, как шли: Зайцево-1, Зайцево-2. Зайцево-1 жило нормально, со светом. Зайцево-2 уже была раскошмаренная деревня. Шли по грязи, скользили, все забитые. Заняли там позиции. Нам хоть укреп достался нормальный. Там можно было и печку разжечь, и чего-то пособирать рядом. Два дня пробыли там. Потом нас поднимают: всё, идём дальше. Мы приезжаем в Заряновку. Нас начинают по домам распихивать, кого где. Вообще, у нас всё шло как «подрядчик-заказчик». Мы, «Вагнер», – подрядчик. А заказчик – Министерство образования, как мы шутили. Так и передали Заряновский бассейн министерским. И тут начинается движуха. Укропы услышали, что «Вагнер» пошёл дальше, и решили зайти в тыл. Прилетают два танка и человек двести хохлов. Начинают кошмарить бассейн, где мы раньше стояли.
Война состоит из тысяч таких эпизодов. Здесь нет прошлого и будущего – только «сейчас», которое может в любой момент оборваться.
– Запомнилось, как мы шли втроём ночью. Темень – хоть глаз выколи. И вдруг сзади – хлоп! Хруст. Оборачиваюсь – здоровая собака стоит, с теленка размером. Я аж подпрыгнул. А пацаны ржут. В доме, где мы заселились, раньше эвакуация жила. Там рядом гараж – туда складывали двухсотых. Надо было за сутки выносить минимум пять-шесть тел, чтобы отправить домой. Зацепили хохла с оторванной ногой. Его положили туда же. Так вот эта собака потом ногу взяла и бегала с ней по деревне. «Людоед, бойтесь его», – шутили местные. Жуткая картина, конечно. Но война такая.
Даже к таким жутким эпизодам фронта привыкаешь быстро. И к ранениям, и к смерти. Но есть вещи важнее, например, чувство человеческого достоинства.
– Постепенно начало накрывать осознание, это не просто перестрелки, а бойня. Каждый день. Ситуация была, по нам работает снайпер, а я в туалет захотел. Прям не могу. Только из подвала в дом забежал – и плётка[23] по мне. Потом 82-й подключился. Думаю: «Лишь бы успеть, чтоб не позориться при эвакуации со спущенными штанами»…
Что такое настоящий передок, Боил понял в северном лесу.
– Самый жестокий момент. Мы заняли блиндаж, а впереди штурм пошёл. Лес густой, тишина. Потом автоматные очереди, миномёты. Пацаны ложились один за другим. Четыре группы за день. Слушали эфир и о***вали. Мы сидели в блиндаже, хотелось реветь, потому что понимаешь – всё, вот они только что рядом были, и нет их. Утром мы спустились к ручью за водой. Бутылки наскребли, фильтра никакого, прокипятили кое-как. Пьем – и только потом замечаем, что выше по склону лежат два хохла. Мёртвые. И мы, выходит, всю ночь пили воду, которая через них протекала. Рот пересох, но пить хочется так, что уже всё равно.
Война учит молчать. И дисциплине. Настоящей. Не той, что по уставу, с построениями и криками. А внутренней, жёсткой: ошибка одного – смерть всех.
– За наркотики обнуляли без разговоров. За алкоголь могли оставить жить, но палец терялся сразу. Это не было жестокостью ради жестокости. Это был способ сохранить дисциплину. Чтобы каждый знал: рядом с ним не пьяный и не обкуренный, а человек, который прикроет.
Порядок держался не на страхе. На понимании: если один подведет – пострадают все.
– Убегать тоже пытались. Думали: лагерь – не лагерь, может пронесёт. Но находили всех. В таких местах, где даже мусора искать бы не стали. Возвращали… Иногда давали шанс: верни уважение, докажи, что ты мужик. И такие потом снова шли в бой, снова прикрывали товарищей. Наказания были разными. Кого-то отправляли на самые чёрные работы: таскать, копать, ставить фишки на передке. Кого-то заставляли ходить к хохлам, смотреть, где они копаются, и передавать по рации.
Для Боила переломным моментом стала история с 17-м штурмовым отрядом.
– Широкая асфальтовая дорога, перекрёсток, пулемётные точки у хохлов, пройти невозможно. Тогда парни лезли в лоб. По трое, по пятеро. Кто-то добегал, кто-то падал на середине, кто-то вытекал уже у окопа. Жёсткий бой, без прикрас. И именно тогда впервые приняли решение: обнуление за стакан или травку – отменить. Потому что мужики, которые вчера накосячили, сегодня ложились под пули.
От других бойцов я слышал иную версию событий. Пересмотр системы наказаний был вызван и нехваткой личного состава на переднем крае. В какой-то момент вербовка из колоний для нужд ЧВК прекратилась.
– После подход изменился. За «мелочи» вроде алкоголя или лёгких косяков перестали стрелять на месте. Вместо этого – палец, минус фаланга. Больно, жёстко, но жив. А дальше – либо возвращай уважение на ЛБС, либо доказывай делом в тылу.
Так постепенно формировался тот самый кодекс. Он не был прописан ни в одном приказе, но каждый знал его наизусть. Нарушил – плати. Исправился – честь тебе.
И эта система работала. В компании не было случайных людей. Каждый либо доказывал свою эффективность, либо уходил в землю.
– В какой-то момент я отстал от своих. Спустился в овраг, поднялся – а пацаны ушли вперёд. Темно, туман, дрон висит, сапоги накрывают. Я спрятал АГС под бревно, потому что нельзя бросать оружие, и выскочил обратно. Бегу, сердце колотится, в голове одна мысль: всё, пи***. Тут вижу силуэт. Кричит: «Братан, ты где?» А у меня мозги поехали – думаю, хохлы в плен взяли наших и подсылают. Паника. Поднимаю автомат и начинаю в него стрелять. Он падает, орет: «Ты что, дол***б? Перестань! Мы свои!». Я лежу, трясёт всего. Кричу: «Вы пленные!» Он ползёт ко мне, я уже готов нажать снова. Но он подползает ближе, хватает меня за каску прикладом – бац! – и орёт: «Очнись, сука! Мы свои! Это я!». Это был Саша, мой братуха, Царствие ему Небесное. Только тогда меня отпустило. Я выдохнул, руки дрожали так, что автомат чуть не выронил. Он говорит: «Где АГС?» Я показываю наверх, где спрятал. «П***уй за ним!» – орёт. И это вернуло меня в чувство. Я понял: живой, свои рядом. Паника схлынула. Я побежал обратно за АГС. Поднялся по оврагу, вцепился в лямки – одна порвалась, вторая держит. Сил нет, ноги ватные. Ору Саше: «Пристрели меня здесь, я не дойду!». Он только матом меня гонит, тащит. Вдвоём кое-как вытянули наверх.
