Андрей Яхонтов – Зимнее марево (страница 11)

— Ку-ку, это я, будильник. Спешу тебя разбудить, — и расхохотался. — Ключики под ковриком оставь. Лады?

— Нет, — сказал я.

— Почему это?

— После объясню.

Делать нечего, пришлось вставать.

Пал Палыч на веселый лад успел перестроиться.

— Ну, ты что? Поднять подняли, а разбудить забыли? Знаешь, что нужно сделать, чтоб кафель в ванной не отваливался? Нужно цемент в пазах масляной краской смазать. А то смотри, две штуки уже отлетело.

— Спасибо, и так проживу, — принужденно улыбаясь, сказал я.

— Не ленись, не ленись.

Он потянул меня к моему домашнему кульману.

— Смотри, я тут одну штуку придумал. Та самая, что тебе не давалась. Средняя часть, а?

— Вот спасибо, — обрадовался я.

— Только у меня грязно вышло, — извиняясь, стал объяснять он. — Я ночью не спал, прикидывал, вот и намазюкал. Ты перечерти начисто, ладно?

По дороге на работу еще один урок преподал. Старушка в автобус вошла. И места были. Нет, Пал Палыч все равно вскочил:

— Садитесь, уважаемая.

Ближе к обеденному перерыву пришел Кирилл. Я, как мог, упирался. Он не отставал.

— Да брось ты. Через два часа положу, как всегда, под коврик. И все в шоколаде.

Скрепя сердце отдал ему ключи.

Едва он, довольный, вприпрыжку выбежал, явился Пал Палыч.

— Валера, — Пал Палыч крайне озабоченным выглядел, — мне домой — он так и сказал «домой» — нужно. Я документ один на столе оставил, а он срочно понадобился.

Как разгоряченный конь, передо мной гарцевал, нетерпеливо бил копытом.

— Пал Палыч, — решительно поднялся я. — Давайте я съезжу.

— Ну что ты. Я сам.

— Нет, Пал Палыч. У вас небось дел по горло… Где этот ваш документ лежит?

Пока я ездил, пока докричался Кириллу, что это я (соседи выглядывать начали), пока он открыл, беспокойство меня изгрызло. И небеспричинно.

Даня сообщил, что Голубкина четыре раза меня спрашивала.

Когда я к ней вошел, она газеткой обмахивалась, так полыхала.

— Я говорила вам, что к концу недели проект должен быть готов?

Я молчал.

— В чем дело, Валерий? Вынуждена просить вас написать объяснительную записку.

У Дани мой вид, естественно, вызвал приступ веселья.

Я сел за стол. От злости за два часа почти разделался с первой позицией.

Перед концом дня позвонил Пал Палыч:

— Валера, домой вместе едем?

— Вместе, — подтвердил я.

Через несколько минут он заглянул обрадованный.

— У меня сюрприз. Угадай, что мы сегодня делаем?

— Должно быть, кафель кладем, — сказал я.

— Да нет. Мне два билета на хоккей достали.

— Я не смогу, — сказал я.

— Ну вот, — огорчился он. — Такой матч.

— Нет, нет, — сказал я. — Я буду поздно.

И отдал ему злополучный ключ.

ЧУЖАЯ СТРАНА

Каждый раз не верится, когда я вхожу в этот дворик. Какой же маленький он! Крошечный. Или это тополя так раздались, мощными стволами стиснули пространство? А всего-то три дерева, от одного к другому, как провода связи, тянутся бельевые веревки. И странно, что в дворике этом, кроме тополей, умещаются и палисадничек с низкой оградой, и детская песочница под грибком. А ведь еще и голубятня была, и мотоцикл дяди Толи, всегда накрытый брезентом.

Дом, где жили Юлька Румянцева и Сережа Отрадин, оказывается, двухэтажный, приземистый. Мой — в глубине, облупившийся, с ржавой пожарной лестницей до крыши — в три этажа. А ведь, задрав голову, смотрели.

Словно в насмешку кто подстроил: мол, не было ничего, что тебе запомнилось, а было вот это — неприглядное и бедное.

Прошлое — чужая страна, в нее нет возврата. Ел у бабушки пирог с яблоками, и не будет больше никогда такого пирога. Любовался вазочкой с вареньем, она разбилась.

Но неизменны запахи в подъездах. Запахи кухонь, кошек, сырости, детства. И я одновременно был и лопоухим школьником в форменной фуражке, и чужим этому подъезду собой сегодняшним. В дверь хотел постучать, как когда-то, повернувшись спиной, — каблуком, но одумался.

Деревянная старинная вешалка, потускневшее зеркало, высоченные потолки с лепным бордюром. Здесь начиналась моя жизнь.

Скатерть на столе свежая, крахмально-жесткая, со слипшейся от крахмала бахромой. Мать на краешке скрипучего стула сидела очень прямо, руки покоились на коленях. Белый кружевной воротничок темно-синего платья аккуратно расправлен. А стол, как всегда, качается.

— Вот, подложи. — Мать протянула мне несколько желтых библиографических карточек, похожих на аптечные горчичники.

Я их перегнул пополам и впихнул под ножку. Карточки эти меня сопровождали всю жизнь. Ими я играл, на них писал шпаргалки.

— У деда был, — отчитался я.

— Я знаю, знаю. Такой он беспомощный стал. Надо съездить к нему убраться, да не получается. Ты не представляешь, сколько забот. По новым правилам противопожарной безопасности обязали деревянные стеллажи на металлические сменить. Я поехала на завод, договорилась, они все сделали. Послала Григорьева привезти. Так он прямо во дворе, под открытым небом сгрузил. А ночью дождь. Я на другой день пришла — за голову схватилась. И, главное, народу нет. Одни женщины…

— Мне бы позвонила, — сказал я.

Она едва приметно улыбнулась.

— Еще пришлось с новой комплектаторшей расстаться. Другую сейчас ищу. В том году порекомендовали девочку. Я тебе, кажется, говорила. Заканчивает библиотечный. Очень хорошо ее охарактеризовали. Действительно, вроде бы симпатичная. Ведь от личного обаяния многое зависит. Вот Алексей Николаевич. Помнишь, какой он славный?

— Как он, кстати? — спросил я.

— Мы его навещали. Дочка у него милая. Он жалуется, говорит, дома скучно. Но и работать уже тяжело. Все-таки два ранения.

— Да-да, — сказал я. — Так что с девушкой-то?

— Я этой девочке, когда она работать начала, и говорю: «Узнайте насчет венгеровского словаря». Алексей Николаевич буквально за неделю до ухода в одной библиотеке договорился. Прошел месяц. Я ее спрашиваю, а она: «Ой, забыла». Ну можно ли так относиться к делу? Комплектование — это ведь самое интересное в нашей работе. А она, видите ли, скучает, хочет чем-нибудь спокойным заниматься. Пожалуйста, — мать обиженно поджала губы, — я ее перевела на библиографию.

Я включил телевизор. Хоккей передавали. Гвалт стоял ужасный. Табло не показывали, а диктор так бестолково комментировал, что я никак счет узнать не мог.

Мать очки нацепила, принялась вязать.

— Вообрази, — она поверх стекол на меня взглянула, — у Алексея Николаевича племянник — известный хоккеист.