Андрей Воронин – Слепой. Волчанский крест (страница 12)

Короче говоря, Дима Рыжов по кличке Рыжий был человеком бывалым, стреляным и битым, ничего на свете не боялся и давно привык относиться к реальной угрозе собственной насильственной смерти с философским безразличием. Но тот удар ножом в «Эдеме» что-то надломил в нем. Рыжий по-прежнему был готов без колебаний принять участие в самой крутой разборке, в любом, даже смертельно опасном, деле, но мысль о том, что ему доведется еще хотя бы раз пережить встречу с человеком из «Эдема», повергала его в состояние близкое к панике. Тот парень с ножом словно загипнотизировал его, и никакие доводы разума не помогали Рыжему избавиться от внушения. Его будто отравили, или заколдовали, или сглазили; как это ни назови, дело тут явно было нечисто, и от этого Рыжему становилось еще страшнее.

Словом, отбояриться от этой поездки он пытался по-всякому. Даже нарисовал довольно похожий портрет человека с ножом, поскольку с детства отличался способностями к этому делу и всю жизнь баловался дружескими шаржами на всех, с кем ему доводилось встречаться. За портрет ему сказали спасибо, но ехать пришлось все равно, и теперь, сидя на заднем сиденье мчащегося на восток «хаммера», Рыжий изнывал от тоски и дурных предчувствий.

Попутчики не разделяли его чувств. Прямо перед ним, рядом с водителем, горой затянутого в дорогую черную кожу мускулистого мяса возвышался несокрушимый Бек, и весеннее солнышко золотило короткий ежик волос на его исполосованной приметными шрамами макушке. Шрамы были очень характерные – такие остаются от удара металлическим прутом; злые языки поговаривали, что в той давней драке Беку отбили последние мозги и что он ни черта не боится просто потому, что у него на это не хватает соображения. Говорить с Беком о каких-то там предчувствиях, сглазах, нечистой силе и постгипнотических внушениях было все равно что пытаться втолковать медведю законы термодинамики или статьи Уголовного кодекса.

За рулем сидел Шумахер, получивший свое прозвище не за красивые глаза. Когда в голову ему приходила мысль принять участие в нелегальных ночных гонках по городу, он бил своих соперников как хотел одной левой; кто-то другой мог на время завоевать титул чемпиона стрит-рейсинга только тогда, когда в гонках не участвовал Шумахер. К титулам он был равнодушен, но почти все заработанные деньги тратил, как правило, на доведение своего личного «тандерберда» до немыслимого, небывалого совершенства. Реакция у него была просто фантастическая, прямо как у накачанной адреналином кошки, и это не раз спасало ему жизнь не только на шоссе, но и в драке: пока противник размахивался, чтобы нанести Шумахеру удар, тот успевал в зависимости от обстоятельств либо раз пять навесить ему по чавке, либо сделать ноги.

Сидевший прямо за водителем Орлик тянул срочную в спецназе, успел от души повоевать в Чечне, и этим все было сказано. Втиснутый между ним и Рыжим, щупловатый с виду, неопределенного возраста человек по кличке Сухой был каратист – настоящий, при черном поясе, чемпионских титулах и всем прочем. Когда-то, на взлете своей спортивной карьеры, он попал в уличную драку и малость увлекся. Несдержанность эта стоила ему шести лет отсидки, после чего о спорте, ясный пень, пришлось забыть. Сухой был незаменим в рукопашной; когда доходило до дела, он буквально взрывался, превращаясь в сплошной клубок непредсказуемо выстреливающих в разные стороны рук и ног, которых, казалось, сразу становилось штук двадцать и которые с одинаковой легкостью ломали дерево, кирпич, кости, гортани и хребты. Клубок этот стремительно перемещался из стороны в сторону, выкашивая боевые порядки противника, что твой пулемет; чего Сухой не умел, так это ловить зубами пули, хотя, глядя на него в деле, можно было заподозрить, что насчет пуль он просто скромничает.

Словом, народ в «хаммере» сидел отборный, и никого из них, за исключением Рыжего, дурные предчувствия не мучили. Они просто не видели в предстоящем деле ничего особенного. Для ментов у них были припасены деньги в количестве достаточном, чтобы купить с потрохами половину областного управления; для лохов имелись кулаки и оружие. Подкрепленная подобным образом их напористая наглость могла сокрушить и не раз сокрушала любые преграды, и эта поездка воспринималась ими всего лишь как очередное, вполне рутинное дело, которое нужно было поскорее провернуть.

До самой крыши покрытый белесыми разводами соли, звероподобный, огромный, как грузовик, «хаммер» с бешеной скоростью мчался на северо-восток, глотая километры и выплевывая их из выхлопной трубы. Московская братва, не привыкшая прощать обиды и подставлять вторую щеку, ехала в богом забытый уральский поселок Волчанка, чтобы отыскать Горку Ульянова и доходчиво объяснить ему, как полагается вести себя в гостях.

Помолчав немного, чтобы переварить только что полученное неприятное известие, Николай Гаврилович Субботин, волчанский мэр, крякнул и, наклонившись, полез в тумбу письменного стола. Некоторое время оттуда доносилось приглушенное звяканье, после чего покрасневшая от прилива крови физиономия главы поселковой администрации вновь взошла над краем стола, как диковинная, очкастая и усатая луна.

– Дверь запри, – сказал он начальнику милиции.

Понимающе усмехнувшись, Басаргин встал и, тяжело бухая сапогами, подошел к двери. Замок дважды щелкнул, и начальник милиции, все так же тяжело ступая, вернулся к столу, на котором уже стояли литровая бутылка неплохой екатеринбургской водки, два граненых стакана и блюдечко с закуской – слегка обветренными солеными огурцами, копченым салом и хлебом. Закуски было совсем мало, но, в конце концов, они собирались не поесть, а именно выпить.

Субботин ткнул толстым пальцем в клавишу архаичного селектора.

– Меня ни для кого нет, – сказал он в микрофон и выключил селектор, а потом, подумав всего секунду, и вовсе вынул вилку из сетевой розетки.

– Эх, Семен, Семен, – вздохнул он, наливая себе и Басаргину по полстакана водки, – хоть бы раз от тебя хороших вестей дождаться! А знаешь, как в старину поступали с гонцами, которые приносили плохие вести?

– Знаю, – принимая из рук мэра стакан, невесело ухмыльнулся в чапаевские усы Басаргин. Держа окурок двумя пальцами, он в последний раз затянулся, рискуя подпалить предмет своей гордости, и раздавил обуглившийся на конце картонный мундштук в придвинутой Субботиным малахитовой пепельнице. – Только, дядя Коля, ты не торопись эти методы на практике применять. Чует мое сердце, дела у нас теперь пойдут так, что, если гонцов за плохие новости кончать, в Волчанке скоро вообще никого не останется – один ты, да и то.

Не договорив, он небрежно отсалютовал мэру стаканом и одним махом выплеснул его содержимое в широкую глотку. Глаза у него заслезились и мигом порозовели; чувствовалось, что этот стакан сегодня был для него далеко не первым.

– Ты не думай, – шумно понюхав хлебную корку, продолжал капитан, – я не паникую. Только, дядя Коля, лучше бы ты меня почаще слушал, особенно в таких делах. Ты, конечно, у нас в Волчанке всему голова, только в своей работе я как-нибудь не хуже тебя разбираюсь. Мог бы и посоветоваться.

– А я что, не советовался? – сердито и немного смущенно огрызнулся Субботин.

– Советовался, ага, – согласился Басаргин и сунул в рот ломтик сала. – Только поступил все равно по-своему, – продолжал он, жуя. – А результат – вот он. Запрос из московского уголовного розыска, с Петровки.

Субботин огорченно крякнул, тоже выпил водки и сунул в рот ломтик соленого огурца.

– Ладно, – проворчал он, хрустя и причмокивая, – не учи отца детей делать. Что там с Сохатым? Неужто повязали?

– Бог миловал, – вертя на столе пустой стакан, сказал Басаргин. – Кончили его. Паспорт и обратный билет на трупе нашли, отсюда и запрос.

– Да ну?! – помолчав, словно для того, чтоб переварить это известие и собраться с силами, изумился Субботин. – Сохатого кончили? Никогда бы не поверил, что такое возможно. Он же здоровый как бык!

– А пуле все равно, бык или не бык, – возразил Басаргин. – А из Сохатого их, между прочим, восемнадцать штук вынули. Ну, и он, конечно, в долгу не остался. Короче, магазин этот, где его прихватили, – в хлам, хоть ты его заново, с самого фундамента, отстраивай. Трупов – гора, как после террористического акта, кровищи – море, и посреди всего этого добра – Сохатый со своим маузером. Ей-богу, за такие дела я б его сам убил с превеликим удовольствием.

Субботин не стал упоминать о том, что для такого дела у Басаргина коротковаты руки; впрочем, промелькнувшая по широкому усатому лицу капитана тень свидетельствовала о том, что схожая мысль пришла в голову и ему.

– А. э?.. – помолчав, с вопросительной интонацией произнес Николай Гаврилович.

– А я откуда знаю? – мгновенно сообразив, о чем идет речь, пожал плечами Басаргин. – В запросе про крест ничего не сказано. Думаю, эти бандюки, которые на Сохатого наехали, успели его прибрать к рукам.

– Жалко, конечно, – задумчиво, явно просчитывая в уме какие-то варианты, произнес Субботин. – Хорошая была вещичка. Ну, да что ж теперь попишешь? Ладно! Это мы как-нибудь переживем. Главное, что у Сохатого рот на замке. Помер, и молодец. Теперь можешь писать в Москву все как есть – шпана, мол, рожа каторжная, протокольная, от такого всего можно ждать. Насчет креста не заикайся. Даже если он московским ментам в лапы угодил, все равно. Нам-то, тебе-то откуда знать, у кого Сохатый его уворовал? Может, он в самой Москве кого-нибудь ограбил. Мы за него не в ответе. Он – полноправный гражданин Российской Федерации, несудимый, неподнадзорный – имеет полное законное право ехать куда хочет, и мы с тобой ему не указ. Кто мы ему – мамки, няньки? Мы и знать не знали и ведать не ведали, что его сдуру аж в самую Москву занесло. Так ведь? Ладно, давай за упокой его грешной души, что ли.