Андрей Волос – Царь Дариан (страница 3)

Мы выпили и молча похрустели редькой.

– Между прочим, – сказал он, задумчиво щуря черные глаза, – я не удивлюсь, если узнаю, что Шараф Мирхафизов тоже в этом участвовал.

От неожиданности я закашлялся. Потом спросил:

– В чем – в этом?

– Да в чем… Помнишь, что было в феврале? Жители предместий двинулись на столицу. С чего бы? Думаешь, им вдруг захотелось лупить людей по башке арматурой? Они явились по собственному желанию? Прежде жили себе и жили, растили хлопок, таскали на хирман[5], сдавали государству, получали свои копейки, доили коров, баранов пасли, растили детей… Потом думают: вайдод[6], что сидим, поехали-ка лучше городских поколошматим!.. Так, что ли? Разумеется, нет. Тщательно спланированное и организованное выступление. Лично мне понятно зачем. Устроить погромы, потом показать пальцем: смотрите, люди, эта власть не может вас защитить! Доверьтесь нам, мы сумеем!

Он безнадежно махнул рукой.

Когда Рустам предложил еще по одной, я отказался, сославшись на какую-то ерунду. На самом деле причина была в том, что в любом случае – в зиндан потом или не в зиндан – для начала хотелось бы произвести хорошее впечатление.

3

Какая именно машина, вы спрашиваете?

Господи, ну какая тогда могла быть машина у председателя колхоза «Ба номи бисту дуюми Партсъезд»? Разумеется, ГАЗ-24 «Волга». Слышали песню группы «Сплин» про то, как издалека долго ехала черная «Волга», пахло бензином? Нет? Замечательная, между прочим, песня, при случае непременно уделите пять минут.

Да, «Волга». Только у «Сплина» она, во-первых, черная, во-вторых, старая, обшарпанная, вся дребезжит и едва тащится, а за мной прикатила белая – новая, мытая, вся с иголочки, вся, как это принято у председателей колхозов, увешанная бахромой и джамолаками[7] и не бензином разит, а чарует благоуханием: автомобильные отдушки наверняка из Ирана, откуда же еще.

Водитель – молодой парень, зовут Исфандаром, рослый крепыш, явно после армии, вежлив и немногословен, меня это порадовало, болтать не было настроения.

Когда выбрались на Гиссарскую дорогу, справа и слева потянулись хлопковые поля. Все было желтым и серым, убитым летней жарой. Однако то тут, то там вдали или совсем возле трассы виднелись небольшие россыпи разноцветья – словно бросили горсть боярышника пополам с фиолетовой алычой: это женщины-сборщицы выбирали хлопок из дозревших коробочек.

За старой крепостью свернули направо и еще минут через десять въехали в Рухсор.

Дом Мирхафизова не производил впечатления дворца – но это был очень, очень хороший дом.

Я выбрался на твердую землю, окинул взглядом двор, ряды виноградных шпалер. В пестроте сада взгляд терялся, выхватывая лишь несколько деревьев хурмы, – они, как везде, были прекрасны в своей обнаженности: листва полностью опала и на ветках оставались лишь плоды, оранжево горевшие, будто новогодние лампочки.

– Пожалуйста, сюда, – сказал водитель Исфандар.

Я догадывался, что увидеть Мухибу сейчас, скорее всего, не удастся. Но был рад и тому, что отвезли не сразу в яму.

Мирхафизов уже спускался с крыльца.

Честно говоря, я ожидал увидеть несколько иную фигуру. В моем воображении раиси колхоз, то есть председатель колхоза, мог выглядеть одним-единственным образом: плешь прикрыта тюбетейкой, несвежая белая сорочка, пиджачная пара, неизменный офицерский ремень, через который курдюком свисает брюхо. Обут в стоптанные пыльные ботинки. Этот тип не был мной выдуман, я миллион раз встречал его в газетах и на телевизионном экране. Весь опыт жизни говорил, что колхозный начальник не может быть иным.

Однако внешность Мирхафизова этому шаблону радикально не соответствовала.

Он оказался высок и плотен, но не пузат. Пышная седая шевелюра скорее красила его, чем напоминала о возрасте. Лицо тяжелое, командирское, глаза живые, с прищуром, взгляд цепкий настолько, что его хотелось назвать, если такое вообще возможно, крючковатым. Одет по-домашнему и вполне в традиционном стиле – простая белая рубаха, поверх нее легкий синий чапан, шаровары, галоши. Но если вообразить, что все мгновенно сменилось европейским костюмом и лаковыми ботинками, – богом клянусь, его можно было бы представлять любому обществу, а то и выпускать на любую сцену.

Мы начали здороваться. В некоторых ситуациях это не так просто, как кажется.

Каким бы важным председателем ни был Мирхафизов, сколь бы великим ни являлся колхоз и как ни богато выглядел дом, а все-таки таджикская вежливость есть вещь неотменимая: хочешь не хочешь, но каждый должен потратить пять минут на то, что по-таджикски называется «ахвол пурси» – расспросы о самочувствии собеседника и его здоровье, и все ли у него в порядке дома, и как вообще идут дела, и т. д. и т. п., – обязан, короче говоря, честно, без халтуры и увиливаний отвести время на ритуальное бормотание – но что есть сама вежливость, если не ритуал?

И вот мы бормотали, а я машинально думал, что сейчас он откроет рот по-настоящему и тогда, несмотря на внешние отличия, из него непременно полезет истинный раис. Другая мысль была о том, что вчера, оценив его голос и манеру речи по телефону, я ожидал увидеть нечто куда более сильное, грубое, жесткое, даже, может быть, жестокое, чем увидел сейчас, – однако если Мирхафизов и производил впечатление силы (а он его несомненно производил), то примерно такой, что таится в тигриных лапах – спрятанной за мягкостью, за подушечками.

Так или иначе, но раис все еще не выглядывал.

Вдоволь наулыбавшись и всласть подержав друг друга за руки (ладони у него были широкие и сухие), мы прошли в дом. Как я и предполагал, не в мехмонхону – гостевую комнату, где лишь стопы одеял да подушек, а в кабинет.

– Садитесь, пожалуйста.

Я сел.

Тут же какой-то тихий парень принес поднос – чайник, две пиалы, несколько блюдец со сластями. Бесшумно поставил и так же бесшумно удалился, на первых шагах ретирады чуть ли не пятясь.

– Давайте сразу к делу, – предложил Мирхафизов. – Мухиба мне о вас сказала.

– Да?.. Лестно слышать.

– Ты ее не трогал? – спросил он, доброжелательно на меня глядя.

Сказать, что я молчал, – это ничего не сказать.

– Вижу, не трогал, – определил председатель колхоза. – Ну хоть и на том спасибо.

Он невесело усмехнулся и покачал головой, о чем-то размышляя. Взял одну из пиал, налил чая на самое донышко, правой рукой протянул мне, левую при этом прижав к сердцу. Я, принимая, произвел ответный жест.

– Скажу честно: я хотел для нее совсем другой судьбы. Но… Все мы хотели для себя и близких другой судьбы. А оно вон как поворачивается.

Я уже несколько пришел в себя после ошеломившего меня вопроса, а потому смог хрипло спросить:

– В каком смысле?

– В таком смысле, что скоро здесь станет нехорошо. Дело идет к большим неприятностям. Очень большим. И долгим. Когда-нибудь, конечно, и они закончатся, но вот чем?

Он покачал головой, а я вспомнил слова Рустама насчет восточной сатрапии.

– Поэтому предлагаю такой порядок действий. Вы женитесь… – Председатель тяжело на меня взглянул, сведя седые брови. – Ты еще не против, надеюсь?

– Н-н-нет, – сказал я. – Нисколько. Наоборот.

– Потом я куплю вам квартиру в Москве, и вы уедете.

Я поперхнулся чаем:

– Но я не…

– Если ты о своей матери, то не волнуйся. Она ведь, насколько я знаю, из Воронежа?

Было бы глупо отказываться. Но откуда он знает? Кажется, я и Мухибе не говорил…

– Из Воронежа…

– Вот и вернется на родину. Квартирку получит. Или небольшой домик. В общем, ей хватит, будет довольна. – Он покивал, глядя на меня. – А отец, я слышал, три года назад умер?

И насчет этого он в курсе…

– Да.

– Соболезную. Отец есть отец. Хочешь его перевезти?

Вероятно, я опять переменился в лице.

– Отец есть отец, – примирительно повторил он. – Но это необязательно. Мой тоже вон в Самарканде лежит, а не под боком. Что делать, жизнь… Ну вот. В Москве тебя возьмут на работу, и…

– На какую работу?

– Что значит – на какую? – спросил Мирхафизов, снова сведя брови, причем во взгляде мелькнуло подозрение. – Ты ведь этот, как его… как Мухиба, да?

– Ну да. Филолог.

– Вот-вот, филолог. Никак не затвержу. Ты прости, я много книжек не читал. Но… – Он на мгновение задумался. – Дай волю, я бы, может, всю жизнь над книжкой просидел. Да только там, где я рос, не очень-то почитаешь. Там иные заботы были. С голоду не подохнуть, на нож не нарваться, самому в тюрьму не сесть… в общем, не до чтения. – Мирхафизов огорченно поцокал языком, перекатывая в ладони пиалу и не сводя взгляда с какой-то, похоже, одному ему видимой сейчас точки. Потом вздохнул: – Есть такой писатель – Джек Лондон. Слышал?

– Краем уха, – сказал я.

– А я его всего прочел, – с затаенной гордостью в голосе сказал он. – С ним как получилось. Когда я в Ташкенте учился, закорешился с одним. Он уже конченый был алкаш, а мне и двадцати не исполнилось. Мне с ним вязаться было вроде не с руки, но так уж вышло. Как-то приглашает: заходи, мол, побухаем. Беру бутылку, прихожу. Он сразу начинает жрать в три горла, а я смотрю, у него в углу что-то газетой накрыто. Поднимаю газеты – книги. Джек Лондон. Я тогда и слыхом не слыхивал, кто это. Девятнадцать томов.

– Есть такой, – кивнул я. – Фиолетовый. Приложение к «Огоньку».

– Точно, – обрадованно подтвердил Мирхафизов. – Так ты знаешь все-таки? Хитрец! Именно фиолетовый. Меня будто стукнуло – хочу! Почему хочу, зачем хочу – не знаю, а вот хочу – и все тут. Слышь, говорю, друг, отдай мне эти книжки. Да пожалуйста, говорит. Два литра принеси и забирай. Отлично, договорились, забираю, водка завтра будет. Нет, говорит, если водка завтра, тогда и книжки завтра заберешь. А в том же углу у него еще гитара валялась. Не знаю, где взял, может, украл. Ему гитара тоже ни к чему была. А гитару, спрашиваю, отдашь? Это я уже от злости, мне эта гитара тоже как арбе третье колесо, я ни тогда не играл, ни теперь, дутар еще могу кое-как пощипать, но уж гитару! – Он махнул рукой и рассмеялся. – Да пожалуйста, говорит, гони еще два литра. В общем, куда-то я среди ночи пошел. Сам-то ведь тоже сильно навеселе, молодой, сто граммов выпьешь – до утра пьяный, да еще влюблен был в одну там, в общем, сам черт не брат. А Ташкент город хлебный, недаром так говорят, того и гляди нарвешься на пирожок. Но как-то обошлось, деньги были, разбудил магазинщика, взял восемь бутылок, притащил: на, говорю, залейся. Кореш мой только рукой махнул – мол, базара нет. Дай, говорю, веревку. Нет, говорит, веревки. А у него и правда шаром покати – кровать с гнилым матрасом, книги да гитара, и те я сейчас унесу, только водка и останется. Я снял рубашку, кое-как в нее книжки собрал, они вываливаются, тут еще гитара эта, будь она неладна, я все это хозяйство подбираю, два шага сделаю – снова половину роняю. Вдруг вижу – какая-то парочка катит детскую коляску. Я кричу – эй, мол, люди добрые, давайте я вашего ребеночка понесу, хотите, всю жизнь потом носить буду, только отвезите мое барахло за пять кварталов на Карпачак! И что бы ты думал? – Мирхафизов рассмеялся и недоуменно покачал головой, явно удивляясь тому, как странно устроен мир. – Они тут же выхватывают из коляски этого несчастного ребенка, он, правда, спит как убитый, вместо младенца грузим книжки, мама несет малыша, папа катит коляску… тоже, надо сказать, не совсем трезвы папаша с мамашей были. А я иду и на гитаре им играю, веселю, значит, отрабатываю, бренчу что бог даст, главное, чтоб погромче… Я с тех пор гитары в руки не брал, а у той тоже недолгая жизнь оказалась. Через день возвращался ночью – опять пьяный, ну так сложилось, и опять с этой гитарой, только теперь уже потому, что попросили принести на вечеринку, там один парень хорошо по струнам бил. Иду себе – выползают двое из-за угла. Один говорит: слышь, парень, дай три рубля. А я тогда борьбой немножко занимался, и гитара у меня прикладисто так на плече лежала, гриф в правой руке. Вот я его со всего маха и приголубил по кумполу: на, говорю, три рубля. Он в арык. Второй убежал… Жизнь.