Андрей Волос – Облака перемен (страница 48)

Сонечка к моим пирамидкам поначалу отнеслась демонстративно скептически. Но выдержки и терпения ей хватило ненадолго. Утомившись показывать свою незаинтересованность и понемногу разохотившись, она возилась на диване, время от времени возмущаясь шаткостью построений, — и тогда с гневным распевом пуляла в нас одним из разноцветных дисков.

Вопреки Марининым сетованиям, что она никого не сможет дозваться, компания собралась почти прежняя. Я даже пожалел, что не потрудился в первый раз запомнить, кого как зовут.

Успокаивала мысль, что теперь-то мы уж точно никогда не встретимся.

Ну да.

Потому что прежде — то есть доныне — душа усопшего, возможно, и впрямь коротала час неподалёку. Может быть, даже совсем рядом, может быть, даже прямо возле накрытой куском хлеба рюмки у фотокарточки на туалетном столике. (Кстати сказать, фото было довольно странное: Александр стоял рядом с Леной, она открыто и широко смеялась, а он в самый ответственный момент как будто нарочно поднял руку — и его лица за ней практически не было видно. Поразмышляв, я молчаливо умозаключил, что если бы нашлось более удачное, поставили бы его.) Во всяком случае, был повод живым сойтись посидеть за чаркой. Кто бы что при этом о покойном ни думал. Пусть даже и тайком, про себя, не высказываясь, ибо обнародовать такие мысли в такой день было бы сущим кощунством. Да и кто за траурным столом поверил бы, что у подобного могут быть малейшие основания.

Так было, да.

Но на сороковой день, она, душа, должна была отлететь окончательно. Как бы ей самой, может быть, ни хотелось продлить здешнее пребывание, приходится отбыть в иные пространства. О которых, кто бы что ни говорил и как бы достоверно их ни описывал, мы имеем, увы, самые недостоверные представления.

Дело шло своим порядком. Толковали о разном. Участники застолья много внимания уделили пандемии. В частности, толковали о возможности и вероятности нового локдауна. При том что и первый-то, по общему мнению, едва пережили.

Звучали сведения о скорбных утратах, по большей части о знакомых знакомых. Но вот Наташу дело коснулось всерьёз — свекровь, а у ещё одной подруги Марины, имени которой я не помнил, брат мужа.

Было совсем невесело, даже печальнее, чем в первый раз, не в пример иным поминкам, когда дело доходит, натурально, до песен под гитару и чуть ли не плясок, — и только совсем недалёкий увидит в этом чистом желании хоть как-то развеять ощущение потери что-нибудь святотатственное.

Под конец разговор перешёл, как обычно, к предметам более практическим. Куда всё делось, и есть ли надежда. Вряд ли, вряд ли: если пропало, то и потом не найдут. Во что обойдётся памятник. Где лучше заказывать и стоит ли торопиться. Общее мнение сводилось к тому, что надежды нет, а торопиться не стоит, ибо земля есть земля. Земле нужно как следует умяться и просесть, а это не меньше года; будущей весной ближе к лету.

Когда собирались расходиться, Лена увела меня на кухню. Ей хотелось поделиться, выбрала меня конфидентом. Пепел она стряхивала в одну из грязных тарелок.

Она несколько раз ходила к следователю. Следователь рассказал много неожиданного. Прямо гром с ясного неба. Просто не могла поверить. Да следователь, собственно, и не настаивал, ему-то что. К нему, небось, каждый день такие клуши являются, правда ведь.

Я кивал или пожимал плечами.

Он сказал, что Шура прыгнул не из офиса. Не из окна офиса.

Там вообще специальная такая конструкция окон, что нельзя с целью самоубийства. Наверное, они такие во всех небоскрёбах. А то бы из них все только и прыгали, сказала Лена.

Вероятно, она хотела передать мысль, что, если подумать, в этом нет ничего удивительного.

Кроме того, если говорить об офисе. Оказывается, в офис у него доступа не было. Он давно просрочил аренду. В его офис, в его помещения, в те, что прежде занимала его фирма, въехали другие. Другие предприниматели. А до их появления секция почти полгода была бесхозна и стояла опечатанной. И даже непонятно, как он в само-то здание проходил. И что там делал. Что ему там было делать. Ему давно уж нечего там было делать.

Это она узнала от следователя. Следователь ей сказал. Ей самой и в голову не могло прийти, что полгода Шура каждое утро делал вид, что едет на работу. Будто всё у него идёт по-прежнему. В то время как всё шло совсем иначе.

Следователь сказал, что Шура прыгнул с крыши. И есть данные медицинского освидетельствования.

Ты же помнишь, сказала она, как всё затянулось, больше недели нам его не отдавали. Следователь показал акт. Она сама читала. Глубокие ожоги кожных покровов на правой руке и животе.

Ожоги, повторил я.

Ну да, ответил она, ожоги. Глубокие ожоги кожных покровов. На правой руке и животе.

Она смотрела на меня так, как если бы сама не верила в то, что говорила.

Он ещё сказал, что покойный сделал это не вполне добровольно.

Так он ей сказал. Следователь сказал. И не знает ли она чего-нибудь в этой связи.

Нет, ну ты представляешь, сказала она, стряхивая пепел подрагивающими пальцами.

Ничего себе, сказал я.

Я звонил без чего-то одиннадцать. Без чего-то одиннадцать он нормально ответил. Мы договорились на половину четвёртого.

А без чего-то четыре — глубокие ожоги кожных покровов.

В башне «Империя».

Вот ничего себе, повторил я.

А что я в этой связи могу знать, спросила она.

Да, сказал я.

Ещё он попросил назвать имена. Ну, с кем Шура контактировал в последнее время. Ну, друзья там какие-нибудь, или, может, сотрудники.

А что я могла ему сообщить, сказала Лена, глядя мне в глаза и растерянно пожимая плечами. Я понимаю, что это важно… может, если я скажу, так найдут этих сволочей!..

Я бы сама их своими руками задушила, сказала она, глядя на меня мокрыми глазами. На кусочки бы, на медленном бы огне, сказала она и снова бессильно наморщилась.

Я невольно вспомнил Василису Васильевну. «Я бы его, мерзавца!.. На кусочки бы подлеца!.. На медленном огне бы!..»

Но Лена не могла сообщить следователю имён. Или ещё чего-нибудь там. Потому что Шура ей ничего, как она теперь с удивлением обнаруживала, о себе не рассказывал. Ведь такой был открытый всегда… такой, ну… радушный, добрый… а мне, с горестным удивлением сказала она, ничего о себе не рассказывал.

Для неё это было неожиданное и неприятное открытие.

Что она должна подумать? Что ей остаётся думать? Если бы он был жив, она бы спросила… и уверена, что всё бы как-то разъяснилось, как-то иначе стало бы всё выглядеть.

А сейчас что ей остаётся? Что он считал её чужим человеком, так, что ли?.. так, что ли, мне думать теперь, спрашивала она, вытирая слёзы.

Я не знал, что сказать. Повторял одно и то же: ну что ты, ну хватит, ну ладно тебе, что ты в самом деле.

На фоне этого другое обстоятельство её как-то и не очень задело: что на Шуриных карточках не оказалось денег.

Вот о чём говорили за столом. Что с карточек всё пропало. Ну да.

Карточек было много. Разных банков, некоторые золотые и даже платиновые, они лежали в особом кляссере в верхнем ящике стола. Шура не раз собирался записать PIN-коды к некоторым, чтобы она в случае чего могла воспользоваться. Но до дела руки не дошли. Это её совершенно не волновало: деньги на житьё всегда были, и карточка своя у неё тоже была, даже несколько, так что проблем не возникало.  Она совершенно не сосредоточивалась на том, знает она коды его карточек или не знает. И что Шура собирается в этой связи сделать, её тоже не интересовало.

А теперь на счетах сущие копейки. Разве что за хлебом сходить.

Через полгода, сказала она, я смогу в установленном законом порядке, но…

Окно кухни смотрело на тёмный парк, слева светился окнами большой дом.

Мы молчали.

Застроят, наверное, парк-то, печально предположила Лена. Всё застраивают.

Может, и застроят, согласился я.

А может, и нет, сказала она.

Из прихожей доносились голоса — преимущественно возгласы прощания.

Мне странно было её утешать — ну, точнее, стоять с ней на кухне и слушать, как она всего этого не ожидала. И как она его любила. И как была уверена, что он её тоже любит.

Что касается последнего, у меня были большие сомнения. Которых я, понятное дело, не пытался высказать, наоборот, тщательно скрывал.

Похоже, ей и правда не с кем было всё это время поделиться — ну, с матерью, конечно, она могла, но ведь с матерью, как бы ни были близки, обо всём не поговоришь.

Она рассказывала всё подряд. И как познакомились, и как начинались их отношения, и как они ссорились, и как мирились, и как он её не понимал, и как она его не понимала, и как она временами его прямо ненавидела, и как им было хорошо, и как она всё бы отдала, чтобы хоть на минуточку это вернулось.

В какой-то момент я помимо воли увидел его её глазами.

Наверное, я даже со стороны заметно помрачнел: взглянув на меня, Лена виновато сказала, что вот она упала мне на уши, а я этого совершенно не заслуживаю. Очень мне надо слушать её жалобы, но спасибо, что всё-таки выслушал. И что она больше не будет, ведь всё равно теперь уж ничего не поделаешь. А слова они и есть слова, ей, слава богу, и кроме слов есть о чём подумать и чем жить.

Да ну, сказал я, что ты, ничего такого, просто я тоже задумался, вот и всё.

О чём, спросила она, я не ответил, она не настаивала, понятно было, что всё это тоже просто слова.