Андрей Волос – Облака перемен (страница 41)

Не исключено, что уже на пятый она бы опомнилась, вынырнула из любовной пучины, вернулась к мужу — и постепенно всё встало бы на свои места.

Ведь у неё была дочь — не шутка. И матерью Верка, сказала Василиса Васильевна с несколько поджатыми губами, всё-таки была хорошей. (Закончила фразу с явным усилием, может быть, именно потому, что слишком уж противоречила ранее сказанному.) Никому прежде не думалось, что она способна на этакий фортель, никто и вообразить не мог, что бросит ребёнка. Скорее всего, она бы скоро отрезвела.

Что касается Кондрашова, то для него всё это, конечно, просто так бы не прошло. Шутка ли — жена дёру дала с каким-то хлыщом. Просто водевиль!..

Но Кондрашов был человек разумный и мог возобладать над чувствами. Кроме того, и сам далеко не без греха, как догадывалась Василиса Васильевна. Да и не нужно было быть особо догадливым: Верка вечно с ним из-за этого скандалила. Выносила сор из избы.

Так что очень вероятно, что через какое-то время всё бы вернулось на круги своя. По прошествии недели или месяца окончательно развеялся бы туман нежданной страсти. По прошествии месяца или двух туман бешенства в глазах Кондрашова тоже бы растаял. И жизнь, совершив головоломный кульбит и вызвав невиданное потрясение всего, что может человек считать своим, вошла бы в старую колею. Жизнь — вулкан, а вулканы так себя и ведут: извергнут сколько им положено — и затихнут надолго, если не навсегда.

Однако тот, второй, пребывал, судя по всему, примерно в столь же безрассудном состоянии, что и Верка.

(К слову сказать, когда оно наваливается, всякому мнится, что это навсегда, со вздохом заметила Василиса Васильевна. Я согласился.)

Как на грех, незадолго до начала событий этот гнусный тип обзавёлся машиной. А водить как следует не научился. За барана права купил, как говорится. Впрочем, точно неизвестно, это предположение.

Но, возможно, стремясь ещё, ещё больше поразить оказавшуюся в его владении знаменитую молодую красавицу, ради него бросившую серьёзного мужа и годовалого ребёнка, он вёл себя совершенно по-мальчишески. И всё жал и жал на акселератор. И петлял, и финтил, и скрипел резиной на поворотах, показывая, как он может.  И вот так может, и вот так, а ещё вот так.

И покровительственно и великодушно смеялся, когда Верка в приятном испуге умоляла его больше не лихачить.

А может быть, всё было совсем не так. Может быть, как раз тогда она нашла время сказать, что их роман завершён. Что она ему благодарна, но хорошенького понемножку: её сердце не может вынести разлуки с дочерью. И это, возможно, дико его взбесило.

Так или иначе, актёр превысил скорость и, как принято формулировать, не справился с управлением. В итоге новенький автомобиль марки «Жигули» седьмой модели на перекрёстке въехал под панелевоз. И оба они погибли на месте.

Василиса Васильевна смотрела на меня с тихим вопрошанием во взгляде — как мне такое?

Я отвечал: да, мол. Дескать, ничего себе!..

Разговор ложился то на один галс, то на другой, поворачивал к ветру жизни то одним, то другим боком. Никакой цели наш разговор не преследовал. У меня никакой цели не было — какая у меня могла быть цель, я уже всё узнал. У Василисы Васильевны если и была, то сводилась всего лишь к тому, чтобы продлить наши посиделки: что ей было делать одной в пустом доме, когда я соберусь назад в Москву?

— Да и характер-то у неё, — снова вздыхала Василиса Васильевна о Лилиане. — Очень она порывистая. Теперь-то что говорить… Господи, мне ведь её даже больше вас, Серёжа, жалко. Дура она и есть дура. — Она взглянула на меня и спросила: — Ничего, что я так-то?

Я пожал плечами.

— Что ж вы хотите — росла без матери… Отец баловал. Вот и добаловался — дочка всё наотмашь. Дня за три буквально, за четыре до всего… здесь она ночевала.  К завтраку выходит — и таким голосом, будто я ей худший враг на этом свете: что ж ты, Вася, никак запомнить не можешь! Кофе снова не из той банки!.. Всем в мире известно, что утром она пьёт не колумбийский «медельин», что в зелёной, а венесуэльский «маракайбо», который в красной! И только я, дескать, старая идиотка, никак разницы не пойму: толкусь тут почитай тридцать лет, а всё как горох об стену!.. Нормальные люди должны простые вещи понимать, а кто не понимает, тот и жизни не достоин!

И Василиса Васильевна в сердцах брякнула ложечкой о блюдце.

И ещё много о чём мы толковали — и совсем не по одному разу, потому что, когда такое случается, сколько ни повтори одно и то же, а оно никак не уляжется. Для этого нужно хоть какое-то время — неделя, месяц… и то потом вздрогнешь: да не может же, не может такого быть!

— А потом-то что, — вздохнула Василиса Васильевна, начиная новый круг. — Днём он ему передал положенное… в городе это было, в банке, я его в машине ждала. Часа полтора просидела. Наконец выходит. Тот его провожает. Ещё и на крыльце ручкались. Садится в машину: довольный такой, прямо светится весь. Поехали, говорит. Ох, Вася, говорит, дорогая ты моя, наконец-то, гора с плеч! Отлегло, говорит. Дело в шляпе, через неделю окончательную черту подведём, вот тогда-то и заживём спокойно!..

Я ещё удивлялась про себя — что, думаю, так уж от него отлегло? Я бы с ума сошла, если б такие деньжищи кому отдала… Если бы и вправду всё добром кончилось, как обещалось, если бы и впрямь забогатела несметно, всё равно бы в промежутке от ужаса умерла!.. А он и правда…

Ладно, приехали домой… Вечером на радостях Вася выпил лишнего, разговорился. Пора, дескать, нам с тобой по-настоящему жить начинать. А то что ж это, всю жизнь как собака у будки, всю жизнь два пишем три в уме. Баста! Мы с тобой на Мальдивы поедем! В кругосветный круиз отправимся! Машину новую возьмём! Будешь новую машину водить?.. Ну а мне куда деваться… новую так новую, что новую не водить, хоть я и к старой привыкла… машина есть машина, буду, говорю.

Она невесело усмехнулась.

— Часов в десять что-то важное вспомнил, встрепенулся… у него ж Александр, почитай, полгода светом в окошке был, как какой вопрос — сразу к нему советоваться. Необязательно насчёт денег, они с ним и душевно сошлись, всякий бы сказал… Всегда он мог Василию Степановичу что-то дельное посоветовать, какие-нибудь сомнения развеять, подсказать… Вот и решил позвонить. Что не позвонить, если душа в душу… вот и позвонил, — а тот пропал со всех радаров.

Она взглянула на меня и пояснила, хотя я и без того понял:

— Василий Степанович так выразился: пропал, говорит, со всех радаров. Вроде шутка такая… да скоро стало не до шуток. У Василия Степановича три его номера было. У всех, кто деньгами занимается, много телефонов. Дел у них невпроворот, без конца трезвонят друг другу, Вася мне давно объяснял. Ещё жаловался: невозможно, говорит, спокойно толковать с этими финансистами, то у него один мобильник запиликает, то другой. Хорошо ещё долгих разговоров не бывает: молвит два слова буквально, берём там или не берём, продаём или не продаём, по-деловому… видно, что дела их на части рвут, ни минуты не стоят, прямо бешеные кони, — бросил слово  кому-то и снова к тебе: слушаю, мол, внимательно, о чём бишь мы тут. Ну и что?  Он-то слушает, а у меня мысль ускакала, так Вася говорил… прямо, дескать, зла не хватает с этими финансистами разговаривать!..

А тут пропал отовсюду. По всем трём номерам одно и то же: клиент временно недоступен.

Вася уже с вечера весь осунулся, взбледнул, хоть и выпивши был… Я ещё подумала: что-то нос у него как-то заострился, что ли… да не придала значения.  Утром — та же музыка. Наша песня хороша, начинай сначала… Едва десяти дождались, стал он по рабочему трезвонить. Прежде Вася никогда им не пользовался, только после самых первых разговоров поручал кому-то проверить, есть ли такой номер, правда ли в банке, числится ли там такой… всё так и оказалось, без обману, но это давно было, в самом начале, денег ещё не давал. А потом что проверять, если кругом вась-вась и полное доверие. Да и по рабочему его не поймать, вечно он на каких-то совещаниях или в управление уехал… лучше на мобильный. Взялся звонить — что-то не отвечают. Он опять по сотовому…

Весь день вокруг этого и суетились. Да что толку? Недоступен — и хоть ты что делай.

А если у самого Васи телефон вдруг оживал, так он прямо подпрыгивал. Вот оно! Наконец-то!.. Может, в аварию попал или в метро застрял, потому и был  в недоступности — а теперь прорезался!.. Он ведь человек-то верный, твёрдый, честный, неподкупный, не может подвести!.. Ведь сколько раз мог обмануть, а нет, лишний раз честность свою доказывал… снова и снова доказывал!..

Подпрыгнет, на экран глянет… опять не то.

День прошёл… ночь он ни копеечки не спал. Я задремлю, он всё ходит, глаз не сомкнул. Ну а утром-то и случись… Тут у нас, слава богу, своя «скорая» есть. Привезли мигом, да толку… он через день прямо там, в реанимации. Врач сказал, глупо было и надеяться. Мол, при таком раскладе никакой надежды. — Василиса Васильевна вытерла платочком глаза. — Да как же не надеяться-то, господи!.. Хоть понадеяться напоследок!..

— Да…

— Ну и всё… всё, Серёжа, понимаете?.. Ну а раз так, — сказала она нормальным голосом, — так тут опять дела. Да какие. Прямо делища. Плачь не плачь, а хоронить надо?