Андрей Волос – Облака перемен (страница 24)
— О, Серёжа! — хмуро сказал он. — Что давно хочу спросить: у вас есть машина?
— Машина? — Ничто в нашем общем прошлом не обещало, что когда-нибудь мы заговорим и о машинах. Я пожал плечами: — Да, есть… Старая.
— Вот и у меня старая, — печально сказал он. — Не знаю, где на новую денег взять. Взгляните вон…
Я подошёл к окну.
Ворота третьего гаража были нараспашку, и как раз в эту минуту на асфальтированную площадку бесшумно выкатилась машина.
Кондрашов сказал правду — да, это тоже была не новая машина.
Однако в качестве определения её возраста лучше подошло бы не «старая», а
— Это что же у вас, — пробормотал я, присматриваясь к её потрясающему цвету — примерно, что ли, вердепёшевый: жухлая зелень с оттенком розового. — Это у вас…
— Toyota Crown, — горделиво помог Василий Степанович. — Ну?
— Года небось… какого же?
— Девяносто второго, — проворчал он. — Вот на какой рухляди ездить приходится.
— Выглядит как с завода, — возразил я.
Между тем стукнула входная дверь: Василиса Васильевна, оставив машину у крыльца, заглянула в гостиную.
Меня и прежде озадачивало то необычное сочетание свойств, что демонстрировал её характер. Она могла быть простоватой, когда в речи сквозила чуть ли не деревенская народность, и неожиданно изысканной — например, в том отточенным щегольстве, с каким всегда занималась сервировкой стола.
Василиса Васильевна была в брючном костюме неопределённого, переливчатого, в красных тонах цвета; лицо, тронутое лёгким макияжем и обрамлённое подвитыми платиновыми локонами (прежде волосы всегда были собраны в пучок), обрело царственные черты.
— Здравствуйте, Серёжа, — бросила она, как будто не заметив моего восхищённого поклона. — Кофе, оладьи. Положите сами?.. Василий Степанович, нам пора! Вы обещали Александру не опаздывать.
Взяв что-то, Василиса Васильевна уже удалилась, а Василий Степанович всё ворчал:
— Обещал, не обещал!.. Обещанного три года ждут!.. Сейчас… наряжусь клоун клоуном… там же у них по-человечески нельзя!.. Костюмы эти!.. удавки!.. — Он гневно покрутил ладонью у горла, одновременно вытягивая шею наподобие висельника и по совокупности подразумевая, вероятно, узы галстука. — А вы, Серёжа, оставайтесь. Что вам в городе на жарище. Мы завтра вернёмся.
Оставаться мне было не с руки: на вечер у нас с Лилианой были какие-то планы. Увильнул я и от предложения ехать в Москву на машине, попросив лишь подкинуть до станции: мол, вы уж извините, но так мне будет быстрее.
Конечно, стоять в битком набитом вагоне было совсем не то, что покачиваться на мягком сиденье душистого
В стекле отражались лица пассажиров, за стеклом скользили перелески, остановочные платформы, поля, какие-то корпуса вдали и снова перелески.
Всё это было щедро залито ещё, казалось бы, по-настоящему летним солнцем, — но именно на его свету уже были заметны первые червоточины осени.
Поверх всего призрачно плыла запечатлённая напоследок сетчаткой глаз фигура Кондрашова: он выбрался с сиденья проститься и стоял, одной рукой держась за дверцу, а другой прощально маша, — в серизовом, натурально, глубокого внутреннего огня двубортном костюме, душимый накрепко застёгнутым воротником сорочки, для пущей надёжности схваченным, как было обещано, петлёй лазоревого галстука.
То что Василий Степанович был лишён привычной кружки, производило впечатление безжалостной ампутации.
Что же касается этого имени — Александр, то впервые оно прозвучало для меня именно так — между делом, в суматохе сборов.
* * *
Видимо, в электричке я подцепил какую-то дрянь из тех, что вызывают насморк, кашель, гудение в голове и небольшую температуру.
Я счёл за благо уединиться, дабы поставить инфекции непреодолимый барьер. Лилиана ахала по телефону, рассыпала рекомендации врачебного характера, порывалась приехать, я отказывался принимать её у себя.
В четверг после обеда она уехала в Кондрашовку.
Ничего, что требовало маломальской концентрации, я делать не мог. Я то брался за книжку, то щёлкал пультом телевизора, то лениво припоминал что-то из рассказов Василия Степановича.
Было бы жестоко называть его выдумки ложью. Кондрашов вилял бессознательно, не имея в виду злостно ввести кого-нибудь в заблуждение: всё чего он хотел — это выглядеть чуточку лучше.
Начинает рассказывать, сыплет мелочами, путается в пустяках, не замечает, что его неотвратимо сносит к чему-то важному: и вот он — хрясь! — со всего маху на него напарывается: выкладывает как есть, не дав себе труда подумать, не выставит ли его сказанное в ложном свете?.. не явит ли миру не таким, каким он хотел бы явиться?
Спохватившись, на всём ходу тормозит, поднимая пыль никчёмных отговорок. Он не так выразился; это просто обмолвка; не поймите превратно; сейчас он скажет всё заново и по-настоящему, ведь необходимо прояснить дело.
И говорит — однако достигает прямо противоположного эффекта: дело было ясным, а благодаря его уточнениям и впрямь запутывается…
Но как его осуждать?
Возможно, начиная говорить о прошлом, принимаясь проговаривать жизнь, перебирать её, переливая в слова, он вдруг понимал, что что-то в его жизни — а может быть, многое — а может быть, и всё — сложилось не совсем так — а может быть, и совсем не так, как было должно сложиться, каким задумывалось, каким вставало в мечтаниях.
И что же делать? Следовать ли ползучей, приземлённой реальности, случайно захватившей плацдарм, — или продолжать придерживаться мечты, которая, при всей своей якобы эфемерности, конечно же, более жива и убедительна?
Ему хочется рассказать жизнь лучшую, чем прожилась в действительности. В конце концов, почему бы мечте о лучшей жизни не иметь право на существование даже и в ту пору, когда она почти вся осталась в прошлом?
Вот, например, он говорил о своём дипломном фильме…
Василий Степанович учился на четвёртом, ему было рановато браться за диплом, но пятикурсники Говорухин и Дуров, которых он хорошо знал — вместе жили-то в общежитии, — по-приятельски позвали его принять участие в их дипломной работе. Дескать, давай с нами, будешь третьим режиссёром; договоримся, тебе зачтётся.
Конечно, надо было мне тогда с ними, вздыхал Василий Степанович. Теперь-то понятно, зря я зафордыбачил… да ведь известное дело: русский мужик задним умом крепок.
Надо было, да, но случилась закавыка: прочтя сценарий, Кондрашов упёрся в одну мелочь.
Кстати, поначалу он предложил несколько дельных поправок, которые вошли в окончательный вариант, но истинное их авторство никогда и нигде не было указано. Об этом Василий Степанович говорил так, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся и никому в этой области никогда в голову не приходило помнить о чьих-нибудь сторонних заслугах.
Но не в этом дело.
Сюжет фильма был прост и ясен: группа альпинистов готовится к восхождению на пик Ор-Тау, на котором прежде никто не был. И вот, мужественно преодолевая разного рода трудности, представляющиеся непреодолимыми, добивается своего и покоряет вершину.
Всё здорово, говорил Кондрашов, всё просто отлично. Одно смущает: на Кавказе нет непокорённых вершин! Вот, взгляните, что написано в справочнике. На Эльбрус взошли в тысяча восемьсот семьдесят четвёртом, на Дыхтау — в восемьдесят восьмом, все значимые вершины Кавказа покорены ещё в девятнадцатом веке! Что же, будем морочить зрителям головы? Нет, так не годится. Давайте переносить действие на Памир! На Памире есть непокорённые пики! Что нам стоит остаться верными правде?
Компаньоны не хотели переносить действие на Памир. У них были свои соображения, не менее резонные. У них было больше опыта. И у них была смета, в которую Памир не умещался.
В итоге друзья рассорились. Кондрашов, не желавший вводить зрителя в заблуждение, отказался участвовать в халтуре и попросил коменданта переселить его в другую комнату.
А потом эта их дипломная работа — фильм «Вертикаль» — так выстрелила, что дипломники проснулись знаменитыми…
С ума сойти! — говорил я, одновременно пытаясь сообразить: да был ли, в принципе, у Кондрашова шанс учиться курсом младше Говорухина?.. разве в силу возраста не должен он был оказаться в институте лет на пять позже?.. И разве «Вертикаль» была дипломной работой?.. Точно я не помнил, но смутно брезжило, что это был, кажется, дебютный фильм… Обуревавшие меня сомнения я, как и во многих иных случаях, предпочитал оставить при себе: не подавал виду, что ресурсы доверчивости практически исчерпаны. — Вот ведь как! Из-за такой чепухи!..
Во-первых, не из-за чепухи, морщился Василий Степанович. Разве достоверность материала — чепуха? Совсем не чепуха! Но если достоверности нет и в помине, возникает вопрос: почему же тогда эта их туфта так славно покатила? Почему прославилась?.. Потому что на фабрике грёз всё позволено? Потому что никем не гов
Василий Степанович кратко задумывался, вздыхал и огорчённо махал рукой. Понимаете, Серёжа, говорил он, на вещи нужно прямо смотреть. Если кадр — дерьмо, так чт