Андрей Волос – Маскавская Мекка (страница 61)
Догадка ее была совершенно верной: не прошло и минуты, как стукнула дверь… послышался рокочущий бас… тяжелая поступь… почему-то она не узнавала голоса… Бас рокотал, приближаясь, Александра Васильевна удивленно приоткрыла рот, поднимая глаза на звук раскрывающейся двери, — и карандаш выпал из пальцев, как если бы они мгновенно стали гипсовыми.
— Га-га! — произнес Степан Ефремович Кандыба.
Повел шеей, и еще раз:
— Га-га!..
За ночь он весь как-то расправился, раздался (так сама собой расправляется хорошая шерсть, вынутая на воздух после долгого хранения): фигура высилась горой, неохватные плечи были разнесены метра на полтора, мощная шея держала тяжелую голову, поставленную несколько набок — должно быть, для того, чтобы усилить впечатление силы и надменности, и серебристый бобрик прически посверкивал — будто дружные озимые, кое-где побитые изморозью.
— Га-га! — откашлялся наконец он и благожелательно проревел, нависая: Да сидите, сидите! В ногах правды нет. Правда не в ногах! Верно, Александра Васильевна?
Встать она в эту секунду при всем своем желании не смогла бы, но нашла силы немо кивнуть головой и, кое-как нащупав карандаш, указать им на кресло.
— Прошу вас, я… — выговорила Твердунина, делая еще одну попытку подняться. — Здравствуйте, Степан Ефремович…
— Да сидите же, сидите, — сказал он, усаживаясь. Кресло похрустывало. Какая вы, право, импульсивная. У нас ведь… — И вдруг, уперевшись тяжелым взглядом в лицо и сделав несколько сосущих движений, которые так пугали ее ночью, закончил фразу: — …рабочая обстановка, а не танцульки… Сидите уж.
Она перевела дух, слабо улыбаясь и кивая.
— Вот так, Александра Васильевна, — протянул Кандыба. — Да-а-а…
— Да-да, — потерянно отозвалась она. — Несколько неожиданно… простите, я… Как говорится… такая вот ситуация… — помахала карандашом в воздухе, — сегодня с утра запарка… масса дел, но… как вы спали?
— Отлично спал, — ответил Кандыба. — Снов рассказывать не буду, если позволите. Позволите? — И заухал: — Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
— Да, да, сны… конечно, — кивнула Твердунина, не зная, что сказать. У нас тут хорошо, спокойно…
— Вот уж верно: спокойно, — иронично согласился он. — Можно расслабиться.
— Расслабиться? Да почему же сразу расслабиться? — заговорила она, понемногу приходя в себя. — Вот, пожалуйста, — поднялась на ватных ногах и сделала шаг к стенду. — Вот, Степан Ефремович, кривая укосов неуклонно ползет… а вот, обратите внимание, удои…
— Удои? — переспросил «первый».
— Ну да, удои. Заметьте вдобавок, что в третьем квартале…
— Бросьте, — сказал вдруг Кандыба жестко. — Что вы мне про удои? Какое мне дело до ваших удоев? При чем тут? Вы что, не понимаете? Вы думаете, удои важнее моральной стороны вопроса?! Меня совсе-е-е-ем другое интересует! Удои?! Хорошо же! Если вы так, тогда и я вам прямо! А то что ж мы все обиняками! Вы мне лучше теперь расскажите, товарищ Твердунина, о своих отношениях с товарищем Мурашиным! Это я с удовольствием! Это не удои! Разве могут какие-то там жалкие удои? Это роман! История соблазнения! «Второго» обкома «первым» райкома!.. И когда! Когда все прогрессивное с замиранием. Когда у честного не стоит. Вопрос, с кем он сегодня. Честные люди с рабочими Маскава! А они тут несмотря на. Что им? Там братья по классу штурмуют цитадели. Пусть их. А тут секретарь секретаря. Что вы! Никак не могут удои! Сравниться ни в коей мере. Так что давайте ближе. Как говорится, к делу. А то укосы, понимаешь!.. удои!..
И Степан Ефремович, уперевшись в нее тяжелым и злым взглядом, отвратительно зачмокал.
Она окаменело молчала.
— Ну, не хотите сейчас, давайте в другом порядке, — хмуро сказал Кандыба через полминуты. — Сначала о нашем общем деле… а потом уж о вашем персональном. Что с мобпрограммой? Что с мавзолеем? Я вас спрашиваю или кого?
— Что? — слабо переспросила она.
«Первый», многократно расслаиваясь и трепеща, снова выплывал к ней из того глухого и мертвого тумана, в который она погрузилась после его слов.
— Мавзолей, говорю!
— Мавзолей?.. Да, да, мавзолей… работы идут, Степан Ефремович… близятся к завершению работы и… и в двенадцать часов митинг… соответственно… простите, я ослышалась… что вы сказали? Персональное дело? Кажется, я… — она поднесла пальцы к вискам. — Мне что-то нехорошо сегодня… мне показалось, вы сказали, что… или я… нет?
— Что ж нет-то, — усмехнулся Кандыба. — Что ж сразу нет-то, Александра Васильевна? Почему нет? Именно что да! А иначе как? Гадить — пожалуйста, а товарищам в глаза посмотреть — так сразу нет? — он замолчал, потом чмокнул и отчетливо скрипнул зубами. — Но я же говорю: об этом позже. Вернемся к делу. Дело надо делать, а не сопли на кулак мотать. Церемониал предусмотрели?
— Караул, — пролепетала Твердунина.
— Оркестр?
Немо кивнула.
— Салют?
— Да…
— Речь готова?
— Речь?.. речь готова, да…
— Ну, хорошо, хорошо… ладно. Теперь, значит, так. Вернемся к персоналиям.
Почмокал, глядя с угрюмой улыбкой.
— Я, собственно, не понимаю, Степан Ефремович, — дрожащим голосом начала она, — почему вы…
— Почему, почему… Вы дурочку-то не валяйте. Тоже мне — тайна двух океанов. Подельничек-то ваш тоже — ую-ю, ую-ю… — Кандыба издевательски заюлил задом, так что затрещало кресло. — Что ж, кишка тонка старшему товарищу правду сказать? А? Гадить, значит, все могут, а правду сказать нет?! — Кандыба вздохнул. — Такое получается положение. Как-то это все нечестно. Где ратийная совесть? Нужно уметь смотреть в глаза товарищам по гумрати. Все же ясно как белый день! Я как увидел вас обоих — ага, думаю… У меня ж чутье. Вы как же рассчитывали — шито-крыто? Нет, брат, меня не проведешь — я ж тридцать лет на руководящей работе… Ну, позапирался, конечно… не без того. А что ему так уж запираться? Ему запираться не резон. Ему ж со мной работать… Да и вам со мной работать, — понижая голос, сказал «первый». — Я ж понимаю. Оступиться всякий. Бывает. Случаются, как говорится, заблуждения. Не волнуйтесь. Вот дадим строгача — как рукой снимет. Никаких чувств. Никаких расслаблений. Как и не было ничего… А? Только зачем вам это? — тихо спросил он, легонько почмокивая. — Зачем строгача? Вам расти. О будущем. О деле. О гумрати. А такая оплошка. Персональное дело. Выговор. Наверняка с занесением. А?
Александра Васильевна всхлипнула.
— В общем, давайте так, — еще тише предложил Кандыба, наклоняясь к ней и отчего-то начиная сладостно поерзывать всем своим мощным телом. Давайте-ка по-гумунистически, напрямки. Без дураков, как говорится. Что тут тень на плетень. Дело-то простое. Можно все решить. Подумайте. Зачем вам? Ни к чему. Нужно только сесть. В спокойной обстановке — и решить. Верно? Есть пути. Вы не станете отрицать? Было бы глупо. Ну не расстраивайтесь, не стоит. Пустяки. Хорошо, что… гр-р-р-р-р! — издал он вдруг сдавленное рычание, — что это я… а не какой-нибудь мерзавец… не какой-нибудь там… люди-то разные… а?.. хорошо, что мне… верно? У-тю-тю-тю-тю, какие мы слабенькие… гр-р-р-р… нежненькие какие!.. Давайте-ка мы с вами так… вечерочком… гр-р-р-р… вечерочком решим этот вопросец… в спокойной обстановочке… где нам не помешают… ведь по душам, как гумунист гумунисту… а?.. чай, не чужие… у-тю-тю-тю, какие мы…
— Что? — пробормотала Твердунина. Перед глазами мутилось. — Что вы…
— Вечерочком… милости прошу… так сказать… Чем богаты, — рокотал Кандыба, гладя ее локоть. — В гостиничку… и спокойненько, без свидетелей… у-тю-тю-тю!..
Александра Васильевна зажмурилась. Она хотела завизжать — дико завизжать, тряся головой, содрогаясь, вырывая руку из его противных скользких лапищ, топая ногами… и не успела: все окончательно перекосилось и погасло.
А когда пришла в себя, Кандыбы в кабинете уже не было.
Маскав, пятница. Титаник
— Шура, — сказал Семен Клопшток, пытаясь усмирить дыхание. — Давай камеру понесу.
— Да ладно, — прохрипел Степцов. — Уже скоро.
Еще минут через десять лестница, напоследок круто изломившись, вывела их на квадратную площадку. Внизу густилась стальная паутина подкупольных перекрытий. Туда лучше было не смотреть. С краю площадки вертикально вверх уходила стальная штанга с наваренными поперечинами. Она упиралась в перламутровую твердь купола.
— Вот, — сказал Клопшток, тяжело дыша. — Вот это он имел в виду. Раздолбай. Ну ладно, ничего.
Степцов осторожно опустил камеру на рубчатый помост, разогнулся и, обозрев штангу и люковину над головой, сказал в три приема:
— Сема… ты… сдурел.
Семен дурашливо поплевал на ладони.
— Была не была…
Он взялся за перекладину, кое-как подтянулся… нащупал ногой скользкое железо… Штанга дрожала. Наверное, если бы прижаться к ней ухом, можно было услышать гул. Железки были влажные и скользкие. Через минуту он встал на последнюю.
— Ну? — спросил Степцов.
— Не идет, — с натугой ответил Клопшток. — Не идет, сволочь!..
Что-то наконец заскрипело. Люк поддался и начал нехотя запрокидываться.
— Ну? — крикнул Степцов.
— Нормально! Давай!
Степцов осенил себя крестным знамением и поставил ногу на первую поперечину…
Через несколько минут они стояли на пятачке РП. Хлипкие перильца гудели под напором ветра. Капли злого дождя секли будто картечь из базуки горизонтально. Набирая скорость, купол безоглядно летел в туман и тьму.
— Двенадцатый, двенадцатый! — повторял Степцов. — Кто-нибудь есть в студии?