Андрей Волковский – Необычное и обыкновенное (страница 35)

— Ключ вернул новый отряд, но в нём нет наследственных. Ты знаешь, что они появляются только в союзе двух магов, что случается нечасто. Да и недавние события изрядно... кхм... сократили число тех, кто способен к колдовству, и наследственных, и обученных. Так вот, ключ у нас есть, и применить его может только наследственный маг. А теперь здесь вы с братом. Но Итан ещё ребёнок. А вот ты можешь раскрыть Печать Олифена и заточить Зло!

Я слушал его — и моя свежезалеченная голова раскалывалась от множества вопросов: папа и мама, другие Воины Света — все они пожертвовали собой ради того, чтобы прикрыть другой отряд? Они погибли в безнадёжной битве?

Они знали, что им не победить? Или нет?

Слова Рагена о том, что я могу заточить Зло, не сразу дошли до моего разума.

Я неверяще уставился на главу Дома Света. Он не похож на шутника, но в то, что он говорит всерьёз, верилось с трудом. Я знаю, что есть древние артефакты и заклинания, доступные только наследственным магам. Способности таких, как мы, и обученных отличаются. Но что если бы мы с Итаном погибли по пути? Или ещё там, дома? Где другие наследственные? Почему Раген и его люди не позаботились о том, чтобы кто-то из них был в Доме, если от этой Печати Олифена зависит победа над Злом?

— Твои родители отошли от дел, когда решили завести семью, — наклонился ко мне Раген. — Но разве они не учили тебя быть верным Свету?

Его взор был требовательным и испытующим. Мне почему-то стало не по себе. Он дождался, когда я кивнул, и продолжил:

— Значит, ты готов! Мы снабдим тебя амулетами и отрядим сопровождение, но много людей дать не сможем: ты видел, что творится вокруг. Наши маги патрулируют окрестности, заряжают амулеты и лечат страждущих.

Раген указал на стол:

— Вот карта. Там отмечен твой путь и Цепные пещеры. Это твой долг, Марк. Родители гордились бы тобой.

Я встал, шагнул к столу и уставился на карту.

Словно странный сон: вокруг происходят непонятные вещи, незнакомые люди говорят невозможное, а ты должен взять и спасти мир. Так не бывает.

Но я не могу отказаться. Вряд ли мастер Раген сошёл с ума, а значит, есть шанс остановить то безумие, которое сейчас творится в мире (чтобы ты ни сделал, ты не воскресишь тех, кто погиб). Хоть что-то изменить (слишком поздно).

В голове жгучими осколками свербела боль. Я замер над картой, потеряв счёт времени.

— Мы позаботимся о твоём брате, — донеслось откуда-то со стороны.

— И девочках.

— И девочках, — кивнул Раген. — А тебе пора.

И я пошёл. Прощаться с братом не стал: он непременно захотел бы пойти со мной. Но если я справлюсь, мы скоро увидимся: Цепные горы часах в трёх отсюда. А если нет, то хоть кто-то из нашей семьи должен остаться (ты знаешь, на что обрекаешь брата?).

Мне вручили рунный меч, связку защитных амулетов, флягу с бодрящим зельем и ключ от Печати. Он оказался гораздо меньше, чем я думал: крошечный, будто от шкатулки. Выкованный из неведомого металла, хрупкий на вид и очень тяжёлый. Я повесил его на шнурок с защитными амулетами.

От сопровождения я отказался: идти недалеко, а большой отряд привлечёт ненужное внимание. Мне показалось — или Рагена это обрадовало?

Первый час я шёл по лесу. Воздух пах прелой листвой и травами: зверобоем, кошачьем хмелем, вереском и душицей. Птичьи трели и шуршание мелких зверюшек казались ненастоящими. Солнечные пятна, падающие сквозь желтеющую листву, тоже. Настоящее — это монстры, кровь и смрад. Мёртвые тела и разруха. А тут всё тихо и спокойно. Будто нет мира людей, нет хаоса, смерти и безумия.

Но Зло, хоть и жаждет более всего человеческих жизней и душ, стремится пробраться и туда, где люди — нечастые гости. Я вышел на яблоню как-то вдруг: вот только что шёл по еле заметной тропинке, огибающей древесные стволы — и чуть не уткнулся носом в нетронутую осенним золотом листву. Яблоня, красивая, словно напоенная августовским теплом и ароматами ушедшего лета, была увешана плодами. Огромными, ярко-красными, с тёмными прожилками, такими сочными и сладкими на вид.

Рука сама потянулась к ближайшему яблоку. Как же есть хочется!

Но, едва коснувшись яблока кончиками пальцев, я осознал, что голод не мой. Это яблоня хочет есть.

Я отдёрнул руку и шагнул назад. Яблоня больше не казалась красивой, а яблоки налились чёрно-алым нездоровым багрянцем. Казалось, дерево тяжело и алчно смотрит на меня плодами. Листва шевельнулась, хотя окрестные деревья замерли без движения, не тревожимые ветром.

Я сделал ещё шаг назад, и ветви потянулись ко мне. К счастью, стоило дотронуться до амулетов, пробуждая их защитную силу, как яблоня сделала вид, что мне просто померещилось.

Но чёрно-красные плоды продолжали следить за мной, пока я не скрылся в лесу.

За лесом простирались луга, поросшие невысокой густой травой. Они тянулись до самого предгорья, где и прятались Цепные пещеры.

Посредь луга зияла трещина, чёрная и зловещая. Длинная: не видно было, где она кончается. По обе стороны от трещины трава увяла, а вокруг стояла мёртвая тишина (жуткая тишина — это правильно, так ведь?). На мгновенье мне показалось, что я оглох. Я отступил в лес — и тут же послышалось беличье цоканье и шуршание листвы. Сделал шаг вперёд — тишина.

Что ж, трещина в земле вряд ли прыгнет на меня.

В тишине время будто остановилось. Даже собственное дыхание было беззвучным, и я не мог измерять время по числу вдохов и выдохов. Бесшумно двигались ноги: шаг, ещё шаг, двадцать шагов, сто, двести, триста пятьдесят. Сбился (как в кошмарном сне, правда?)

Я будто оглох и онемел.

Несколько раз оглянулся, пытаясь понять, не иду ли я на месте. Зелёная стена леса медленно удалялась. Значит, всё же иду. Но оглянувшись в четвёртый раз, я вдруг запутался, не понимая, куда идти: к лесу или от него? Прошёлся в одну сторону, потом в другую. Постоял на месте, попытался поговорить сам с собой, но собственный голос показался таким нелепым, таким странно-чужим, что я замолчал.

Долго вспоминал, куда и зачем я вообще иду. И кто я такой. Что забыл здесь возле разлома, в который так и хочется заглянуть, но почему-то нельзя?

Пульсирующее сияние амулетов привлекло моё внимание, хотя я не сразу понял, что это и зачем оно светится. Но стоило прикоснуться к источнику света — я вспомнил всё.

И пошёл в нужном направлении, больше не оглядываясь.

Когда мне стало казаться, что я уже целую вечность бреду по этому лугу вдоль трещины, которой уже давно полагалось кончиться, я услышал звук.

Это был голос, но я секунд десять не мог понять, что он говорит, откуда исходит и кому принадлежит. Я остановился и медленно повернулся.

За спиной в паре шагов от меня стоял Итан. Как он здесь оказался? Я бы услышал, если б он шёл за мной по лесу, увидел бы его тут, на равнине, когда не мог определиться, куда идти.

Он открыл рот, и его губы шевельнулись, обозначив моё имя:

— Марк.

У меня во рту пересохло, словно в поле, не знавшем дождя. С третьей попытки мне удалось сглотнуть и произнести:

— Что ты тут делаешь?

— Иду за тобой.

Губы брата сложились в усмешку, но она была чужой на его знакомом лице. А его глаза больше не были пустыми.

(Хорошо, что он здесь, верно? Ты же рад видеть брата?)

— Тебе нельзя тут быть.

Итан покачал головой:

— Это тебе нельзя, Марк. Старый Раген тебя использует. Как использовал папу и маму. Его внук — наследственный маг. Он должен был отнести ключ. Но старик всё медлил. Медлил, пока монстры дожирали людей по всему свету.

(Как думаешь, почему?)

— Как думаешь, почему?

Я покачал головой:

— Не знаю, Итан. Наверное, у него были причины...

Мне самому мои слова показались неубедительными. Брат коротко рассмеялся.

За его спиной сгущались тени, пронзительно-чёрные в дневном свете. Я не мог отвести глаз, наблюдая, как они складываются в смутно знакомую восьмилапую фигуру со змеиной мордой.

— Потому, что ему жалко внучка. Ведь когда ты откроешь Печать, внутрь утянет не только Зло, но и тебя. Это верная смерть, Марк. Раген отправил тебя умирать.

(Ай-яй-яй, какой нехороший старик!)

Итан продолжал:

— Раген всё ждал, когда найдётся хоть какой-то наследственный маг. А тут ты, готовый на всё ради памяти папы и мамы!

Холодная усмешка раздвинула его губы. Нет-нет-нет, мой брат не может таким тоном говорить о родителях!

(Правда? Они же мёртвые — им всё равно!)

Я покачал головой, а Итан всё говорил:

— Родители мертвы. Джеф тоже. Мы заплатили этому миру сполна, братец. Мы больше ничего никому не должны. Особенно Дому Света, отправившего тебя на смерть.

(Никому. Ничего. Не должны. Звучит заманчиво, правда?)

Я мотнул головой, пытаясь вытрясти этот голос. Холодный и обволакивающий. Вязкий. Мерзкий.