Андрей Ветер – Под сводами высокой лжи (страница 12)

— Он вообще не жаловался, — уточнил Борис Леонидович. — Меня восхищали многие его качества, но его умение вести себя так, будто у него вообще не было проблем, заставляло меня просто преклоняться перед ним.

— Вам повезло, — горько ухмыльнулся я.

— В каком смысле?

— Я вот очень плохо знал папу. Он был настолько сильно занят, что у нас едва выдавалась минутка-другая, чтобы переброситься парою слов. А вот так, чтобы основательно поговорить, такого не получалось…

Мне сразу вспомнился последний день отца, когда он попросил у меня почитать что-нибудь из моих литературных опусов. Вспомнилось, как он извинился за то, что раньше не находил на это времени.

— Да, мне повезло получить такого друга, — согласился Борис Леонидович.

Мы шагали неторопливо, и он рассказывал о чём-то таком, что никогда не могло прийти мне в голову об отце. Передо мной постепенно вылепливался новый облик давно знакомого человека.

— Вот здесь давайте свернём, нам туда, — Борис Леонидович указал рукой направо.

Мы вошли в подъезд старинного дома и поднялись по широкой лестнице на второй этаж.

— Прошу, — Борис Леонидович отпер дверь и пропустил меня вперёд. — Коля рассказывал мне, что вы пишете, это так?

— Да, балуюсь, — я снял заснеженное пальто.

— Полагаете, что это баловство?

— Я же не публикуюсь, стало быть, для всех — это баловство. Никто меня серьёзно не воспринимает. Только Таня.

— Жена?

— Невеста. Ей нравится и даже очень, но она не объективна ко мне.

— И всё-таки, Юра, неопубликованные произведения и баловство — не одно и то же. Принесите мне посмотреть. Может, смогу помочь.

— Спасибо. Вы связаны с издательской деятельностью?

— С разными видами деятельности, — уклончиво ответил Борис Леонидович. Он стянул с головы шерстяную шапку и обнажил сверкающую лысину. — Вы принесите мне в следующий раз что-нибудь. Если это достойно внимания, то я попробую что-нибудь сделать. Но ничего не могу сейчас гарантировать.

— Понимаю.

— О чём же пишете? Любовные романы? Детективы? Может, о разведчиках?

— Нет, о разведке я ничего не знаю. Это такая тема…

— Какая?

— Сложная. Я поверхностно с этой темой знаком, по фильмам только.

— Ну, а самому-то как представляется разведка? Достойна она того, чтобы о ней что-то рассказать? Или этот предмет не заслуживает внимания? Как вам кажется, Юра?

— Полагаю, что там легко утонуть. Всё, что мне известно — это даже не поверхность айсберга, так, сказки с персонажами типа Джеймса Бонда. Думаю, что такие книжки я легко слепил бы, а вот что касается действительности… Нет, я бы не взялся.

— О вы же о чём-то пишете, Юра?

— О жизни…

— Просторный ответ. Но вы пока не так много прожили и не так много повидали, чтобы рассказывать об этом. Или вы полагаете, что у вас достаточно богатый опыт?

— Нет. Я даже думаю, что опыт никогда не бывает достаточно велик. И всё-таки рассуждать имеет право каждый человек, а тем более фантазировать. Я придумываю сюжеты, я создаю мой собственный мир, который не привязан ни к какому месту и ни к какому времени…

— Разве это возможно? А ваши размышления? Они ведь опираются на что-то.

— Разумеется, но… Дело в том… — я замялся, внезапно потеряв присущую мне уверенность в себе. Возможно, этот Борис Леонидович был прав: без пройденного пути нельзя ни о чём рассказывать. Но если мой путь ещё очень короток, разве я не имею права рассказывать о нём, а тем более мечтать и помещать вымышленных людей в вымышленные обстоятельства?

— Простите, Юра, я не хотел смутить вас, — Борис Леонидович поставил на стол чашки с чаем; он как-то незаметно успел вскипятить воду. — Мне кажется, я понимаю, в чём кроется причина вашей графомании.

— Графомании? — в моём голосе прозвучала обида. — Почему вы так говорите? Вы же ничего ещё не читали.

— Я не в плохом смысле, здесь нет никакого оскорбления. Я говорю о страсти к сочинительству. Это своего рода болезнь. Я сам всегда страдал графоманией, мечтал и даже пробовал писать романы, но… Увы! Не имею достаточно времени отдаться этому увлечению в должной мере… А причина кроется в том, как мне представляется, что вы не удовлетворяетесь вашим образом жизни.

— Да уж, какая там жизнь. Сидишь в конторе, бумагу мараешь… Хочется дела, движения какого-то. Да, Борис Леонидович, вы, пожалуй, правы насчёт причины. Ведь я когда сочиняю, я просто ухожу куда-то, растворяюсь там. — Я даже зажмурился от нахлынувших на меня чувств, — Это такое дело… там надо себя… развязать, что ли, расковаться, дать себе возможность помыслить по-настоящему, широко…

— Я понимаю, о чём речь. Для человека сильного и умного очень важно иметь возможность проявить себя. Если вам не нравится ваше место, его надо поменять.

— Я не могу представить, куда приложить себя, — мой голос прозвучал, должно быть, виновато.

— Вы ещё молоды, только начинаете жить…

— Уже двадцать три, скоро двадцать четыре стукнет.

— Это не возраст, это ещё мальчишеская пора, — убеждённо сказал Борис Леонидович и подвинул чашку. — Сахар нужен?

— Нет.

— Угощайтесь печеньем. Правда, это покупное. Я предпочитаю домашнее.

— Кто ж его нынче готовит, домашнее-то?

— Моя жена готовит. Как-нибудь, если мы с вами продолжим наше знакомство, я приглашу вас к нам домой, Юра, и вы непременно попробуете её печенье.

— А это разве не ваша квартира? — удивился Юрий.

— Нет. Это служебное помещение.

— Служебное? Странно. Здесь всё выглядит вполне по-домашнему.

— Случается, что здесь иногда приходится кому-то жить. Работа такая.

— Что же это за работа такая? — Моя улыбка явно была окрашена хитринкой. — Откройте секрет, Борис Леонидович.

Тот насыпал в свою чашку ложку сахара и сказал:

— Я работаю в разведке.

— В разведке?

Думаю, что моя физиономия в тот момент была достойна того, чтобы её сфотографировали. По-моему, мои глаза смотрели так, будто я только что прозрел и впервые увидел не только моего собеседника, но и весь окружающий мир.

— Да, я работаю в Службе внешней разведки, — кивнул Борис Леонидович. — Принимая во внимание просьбу вашего отца…

— Какую просьбу?

— Поддержать вас, помочь вам… Я хочу предложить вам пойти к нам на службу.

В комнате повисла тишина, было слышно, как из крана изредка падали капли. Через некоторое время я легонько кашлянул, прочищая горло.

— Разве мой отец тоже… ну, у вас…?

— Нет, Коля не работал у нас, но помогал мне неоднократно, — Борис Леонидович достал из кармана пиджака пачку сигарет, неторопливо поместил сигарету между зубами, прикурил и посмотрел на меня. — Когда Коля однажды узнал, что я обращаюсь к нему с просьбой не от себя лично, а от моей службы, он ничуть не удивился, даже обрадовался, что можно сотрудничать с нашей организацией.

— Так-таки обрадовался…

— Вам сейчас это кажется странным, Юра, но поверьте, что подавляющее число людей с готовностью принимает предложение работать на разведку своей страны. Это льстит почти всем. Из сотни человек, кому предлагают работать в этой системе, лишь единицы отказываются.

— Льстит?

Впрочем, он был прав. Конечно, многим это льстит. Не может не льстить. Таинственность, ответственность, героика, своя особая романтика.

Я залпом выпил свой чай. Примерно с минуту я барабанил пальцами по столу, затем поднял глаза и спросил:

— И вы предлагаете мне пойти к вам? Но я ничего не умею.