Андрей Верин – Реципиент. Роман-головоломка (страница 9)
***
Проводив досадного гостя, девушка переоделась, уложила свои немногочисленные вещи в маленький, почти игрушечный чемоданчик и покинула арендованную квартиру. Недолго исполнявшая роль хозяйки, она вышла из дома, села в машину. Достала телефон, потерянный сегодня утром и обнаружившийся там, куда аппарат никак не мог попасть без посторонней помощи. Но спохватилась, вытащила зеркальце и прежде чем звонить, внимательно осмотрела себя, поправила прическу, убедилась в собственной неотразимости, с тем чтобы самый голос ее выдавал то, как ослепительно она сегодня выглядит, чтобы даже в интонациях легко читались все детали: и глубокий вырез, и высокий разрез.
Отложив зеркальце, набрала номер мужчины, которого называла Бат, приберегая настоящее имя для другой, более интимной обстановки. Разница в возрасте между ними позволяла ей чувствовать себя с ним на равных (его достоинством являлась зрелость, ее преимуществом – молодость) и открыто флиртовать. Этого мужчину она видела только однажды, но воображение расцвечивало сохранившийся в памяти образ столь яркими красками, что рядом с ним уже окончательно померк и выцвел штамп регистрации брака в ее паспорте.
– Здравствуйте, Бат! – сказала она в трубку. – Вы будете смеяться, но, похоже, у вашего юного протеже аверсия…
И собиралась говорить еще о многом, но молчание собеседника, ставшее ответом, прозвучало для нее оскорбительнее любой грубости, а после того и вовсе звук коротких гудков резанул по уху, как пощечина. Сквозь искусственную белизну ее лица проступил багровый румянец стыда и злости, как будто муж застал ее за соблазнением другого. И не смеха ради, как пару часов назад с мальчишкой, но всерьез – с противником опасным и по всем статьям превосходящим законного супруга. Опасным, даже несмотря на то, что Бат оставался единственным мужчиной в ее окружении, который не обращал на соблазнительницу ни малейшего внимания. Именно из-за этого – опасным вдвойне.
Глава 5. ОНА (2 июня)
СЕДАЦИЯ
Я замерла перед окном, будто замерзла. Весь белый, мегаполис оказался скован, словно небо наложило гипс на улицы, а на любое движение – вето. И только снег сыпался. Мела пурга, неся смятение и смуту. Выл ветер – грозил волнениями. Надвигался буран – будоражил умы. Легко одетые прохожие утопали в снежных заносах, автомобили буксовали в сугробах и намертво застревали в пробках. Беспорядок и безначалие охватили город. Нет, не могла зима переизбраться на второй срок – то грянул бунт, переворот.
– Не ты ли, случаем, испортила погоду? – спросил Игорь.
Только сегодня прилетевший с юга, он сидел в кресле, по-стариковски кутаясь в плед, и прихлебывал горячий чай. С каждым глотком стекла его очков запотевали, а казалось, будто покрывались инеем.
Игорь был моим дядей – то ли двоюродным, то ли троюродным. От прежней семьи нас только двое и осталось. Игорь дал мне крышу над головой, помог деньгами и устроил на работу. Сам перебрался поюжнее, как говорил – греть старые кости. Но часто приезжал меня проведать, стал мне другом, несмотря на приличную разницу в возрасте, и я доверяла ему безгранично, так что сомневалась иногда, кто говорит его устами: мой родственник или внутренний голос.
– У тебя здесь что, наркопритон? – сердился Игорь, вилкой извлекая из сахарницы окаменевший сахар с упорством кладоискателя. – Если исчезают ложки – верная примета, что в доме завелся наркоман!
– Может, домовой?
В квартире и вправду творилась чертовщина: сколько бы ложек я ни покупала, постепенно все они бесследно исчезали.
– Домовой? – ворчал Игорь. – А может быть, еще домушник? Какого сброда ты сюда напустила?
В этот раз северный город встретил Игоря на редкость холодно. Давно остыли батареи, окна стояли расклеенными, сквозило из щелей, так что мой гость петушился и ежился одновременно:
– Да за такое дело, – говорил он с вызовом, указывая за окно, на улицу, – в прежние времена тебя живехонько сожгли бы на костре! То есть и заживо, и быстро.
Он был необычайно прозорлив, хотя заглядывал теперь не в будущее, а в средневековье. Чучело зимы сгорело давно, еще на масленицу. Может, я стояла следующей в очереди на костер?
– На что мне ворожба, Игорь? Прошлогодним снегом сыт не будешь.
– А ты спроси сейчас любого, и он скажет, что уже сыт по горло.
Пушистый, мягкий, влажный, тяжелый, мокрый, настовый, с надувами, утоптанный, жесткий, леденистый, разбитый и целинный – казалось, за один день город повидал все существующие виды снега. А тот все шел и шел, не замедляя шага, обездвижил улицы и усыпил дома под белым одеялом. И я задумалась всерьез: не моих ли рук это мокрое дело? Самое время было покаяться.
– Игорь, у меня есть враг, – повинилась я.
– Ну, так убей его, – хохотнул изувер. – Похоже, в небе появилось божество, которое потворствует твоим желаниям. Настал срок приносить ему кровавые человеческие жертвы.
– Ну ты хватил! А если ты мне разонравишься, что делать? Подмешать тебе в еду крысиный яд?
– А почему бы нет? Попробуй. Но учти, я очень бдителен. Придется выдумать злодейство похитрее.
Нет, Игорь не отпускал грехи, он подбивал на преступления. Не исповедник – инквизитор.
– Он ведь волшебный, да? – спросил изверг. И рассмеялся, чуя свою правоту. – Он враг, но сказочный. Такой, что начинаешь ревновать его к другим: страшней всего та мысль, что не в твоей войне он будет побежден и не к твоим ногам падет, не тебе сдастся в плен. Не многим в жизни выпадает счастье обрести достойного противника. Особенно теперь, когда погребены во тьме столетий идеалы рыцарства. С ними покончил еще Генрих V, король Англии, в битве при Озенкуре, впервые вероломно казнивший пленных рыцарей. Он показал другим пример: нельзя миндальничать с врагами, всех их надо убивать. Желательно, с контрольной пулей в лоб.
Игорь потешался надо мной, но слишком благодатной оказалась почва, на которую ронял он зерна своих слов. И у меня перед глазами расцветало зрелище, воистину прекрасное: яркая кровь, что растекается по снегу и растапливает его до черной, как некроз, сырой земли, прожигает снег, как огонь – бумагу. Красивой смерти – вот чего недоставало моему врагу, проводившему дни в попытках создать шедевр искусства, чтобы стать шедевром самому.
Должно быть, Игорь прочитал это в моих глазах. И поспешил сменить поэтику средних веков на прозу жизни:
– Тебе нужно увидеть, – заговорщицки понизил голос он, – как от боли и панического страха смерти твой чудесный недруг скорчится в слезах, в соплях и потеряет весь свой шарм. Здесь пригодился бы слезоточивый газ – этот и слезы вышибет, и землю из-под ног. Но лучше бы твой неприятель умер как-нибудь нелепо. Например, захлебнулся с перепоя рвотными массами во сне.
– Игорь, как у тебя язык не устает нести такую ересь?
– Язык – самая сильная мышца. Я могу ворочать им глыбы слов. А ересь – это по твоей части. Ты у нас сегодня ведьма. Вот и сведи своего недруга в могилу – колдовством там… или зельями.
– Я не могу убить его, Игорь, – призналась я. И трижды в трех словах запнулась: – Я люблю его.
***
– Черт!
Брань прорвалась сквозь сон, и Снеговской проснулся от кошмара. Долго лежал и слушал, как сердце стучит в закрытую дверь грудной клетки. От взгляда на спящую рядом любовницу стало завидно: либо нервы у той были крепче, либо сны – приятнее.
Он встал, оделся кое-как, вышел на кухню. Удивился, что мысль о спасительной сигарете так запоздала, и закурил. Но никотин не успокаивал.
Снеговской знал: многие мужчины не выдерживают зрелища родов и падают в обморок… Но не во сне же.
– Черт, – выругался он снова.
Чертыхался Снеговской легко и с охотой, хотя ни в Бога, ни в оппонента его не верил. Иначе бы теперь молился, чтобы и на сей раз ему удалось избегнуть участи случайного отцовства. А так – лишь проклинал свою вчерашнюю неосмотрительность.
С кем бы он ни делил постель, Снеговской всегда жил один. Хотя учился на художника, считал, что всякую гармонию должно поверить алгеброй, а истину – физикой. Мир представлялся ему механизмом, собственная жизнь – программой, в которой случайные обрывки кода назывались чувствами. По большей мере чувства те оказывались неприятными.
Нынешней ночью Снеговскому приснился ребенок – новорожденный, сморщенный, синий. Не человек – орущий кусок мяса. Мать Снеговского умерла давно, так что даже светлая память о ней померкла, и ему чудилось теперь, что женщина из сна, возненавидевшая младенца еще в утробе, именно его мать и есть.
Когда он полез в сумочку любовницы за новой пачкой сигарет и обнаружил там початую упаковку таблеток, понял, что может спать спокойно, что в его постели не заведется третий – лишний. Вздохнул с облегчением. Но вскоре ощутил, что самолюбие его задето. Выходило: сожительница бережется от него, словно от вируса, и вверяет себя фармацевтике. Минутная радость сменилась досадой, и, хлопнув дверью посильнее, чтобы разбудить девушку, Снеговской покинул дом – ее, не свой.
Родившийся далеко на севере, на границе с Заполярьем, он приехал в этот мегаполис в поисках легкой наживы – город по праву считался исполинским денежным мешком. Но был и каменным мешком, войдя в который, легко можно было в нем пропасть навечно.