Андрей Ведяев – Ода контрразведке (страница 28)

Создание советского разведывательно-диверсионного спецназа госбезопасности началось по инициативе Лаврентия Павловича Берии 17 июня 1941 года, когда он вызвал к себе Судоплатова и приказал создать Особую группу для проведения диверсий в тылу врага в случае войны. Группа была создана приказом НКВД № 00882 от 5 июля 1941 года и подчинялась непосредственно наркому внутренних дел Берии. Приказом НКВД № 001435 от 3 октября 1941 года она была преобразована во 2-й отдел НКВД и приказом НКВД № 00145 от 18 января 1942 года – в 4-е Управление НКВД СССР. Все эти подразделения возглавлял старший майор ГБ Павел Анатольевич Судоплатов. 14 февраля 1943 года ему было присвоено звание комиссара ГБ 3-го ранга (генерал-лейтенанта). Ему было 35 лет.

А совсем недавно, 5 декабря 2019 года, исполнилось 95 лет человеку удивительной судьбы, последнему из тех, кто может назвать себя учениками легендарного Судоплатова. Это фронтовик, старейший разведчик специального назначения, почетный сотрудник госбезопасности, полковник Иван Павлович Евтодьев. Он донес до наших дней дух той эпохи, когда создавались уникальные диверсионные структуры советской госбезопасности, в том числе и группа специального назначения КГБ СССР «Вымпел», которая сегодня входит в систему контрразведки как Управление «В» Центра специального назначения (ЦСН) ФСБ России.

Для самого Ивана Павловича путь в органы госбезопасности начинался в далеком 1941 году, когда он в 17 лет участвовал в знаменитой Керченской десантной операции, воевал в Крыму, был ранен и после излечения направлен в Пограничные войска НКВД СССР, оборонял Кавказ, боролся с бандами националистов в лесах Прибалтики, окончил Военный институт Красной Армии и волею судьбы оказался в кабинете генерала Судоплатова. Мы уже давно дружим с Иваном Павловичем, поскольку в 1980-е годы он был парторгом Аппарата Уполномоченного КГБ по координации и связи с МГБ ГДР и у нас много общих знакомых, некоторых из них я упоминал в своей предыдущей книге «Незримый фронт. Сага о разведчиках». Иван Павлович напрямую общался с шефом внешней разведки ГДР генерал-полковником Маркусом Вольфом и другими руководителями спецслужб Германской Демократической Республики. Поэтому мне очень хотелось, чтобы он подробнее рассказал о своей жизни, – и однажды он согласился.

– Иван Павлович, как случилось, что уже в 16 лет Вы оказались на фронте?

– Родился я в 1924 году в селе Субботцы Знаменского района Кировоградской области, в самом центре Украины, в рабочей семье. Отец Павел Григорьевич работал кузнецом, мама Евдокия Михайловна была станочницей на лесопильном заводе в соседнем селе Богдановка. Когда мне было года два с небольшим, мама умерла. Года два-три меня растила и воспитывала бабушка Марфа, мама отца. Бабушка заботилась обо мне, любила, но не баловала. Приучала к порядку, труду, уважению к другим. Иногда просила помогать ей, так что годам к шести я стал для нее своего рода помощником. К этому времени у меня появилась другая мама – Евдокия Григорьевна, учительница начальных классов средней школы, и сводная сестра Галина. Семья переехала в Богдановку к месту работы отца. Кроме завода, в Богдановке были крупный колхоз, лесхоз и железнодорожная станция, где физически сходились две железных дороги – Киевская и Одесская – перед крупным железнодорожным узлом Знаменка. Завод находился недалеко от станции, а между ними стояли три жилых заводских дома. В однокомнатной квартире одного из них и поселилась наша семья. Папа работал на заводе главным механиком. Государство тогда росло – если сестра после семилетки была вынуждена ездить в школу в Знаменке, то я уже заканчивал десятилетку у себя в Богдановке.

– Как раз началась война…

– Что такое война, я узнал в первый же день. Рано утром 22 июня 1941 года немцы подвергли бомбардировке и пулеметному обстрелу с самолетов железнодорожную станцию. На станции были жертвы и разрушения. Несколько бомб упало и возле наших домов. Жильцы выбежали на улицу, но паники не было. В 12 часов во дворе слушали по радио выступление Вячеслава Михайловича Молотова – подействовало, нервозности стало меньше. Была объявлена мобилизация мужчин в возрасте от 18 до 45 лет. А мне было только шестнадцать. В первые дни вместе с товарищами я бегал на станцию, когда туда подходили эшелоны с ранеными. Носили воду, овощи и фрукты. Несколько раз – когда один, когда с товарищами-одногодками, – ездил в Знаменку в военкомат и просил принять добровольцем в Красную Армию. Наше стремление не было мальчишеской бравадой. Воспитанные в духе патриотизма, мы искренне любили свою страну и хотели защищать ее на фронте с оружием в руках. Не скажу, что все поголовно были такими, но многие. Общеизвестно, что в то время приписали себе по году будущий министр обороны СССР Маршал Советского Союза Дмитрий Тимофеевич Язов и старший брат всемирно известного ученого Жореса Ивановича Алфёрова – Маркс Иванович Алфёров, который погиб на фронте, командуя ротой. А сколько тысяч подростков, мальчишек и девчонок, помогали по своей инициативе партизанам!

– Вы тоже приписали себе возраст?

– Да, но чуть позже. 1 августа поступило распоряжение об эвакуации молодежи допризывного возраста. На следующий день мы пешком отправились в Знаменку в военкомат. Пришли туда и наши сверстники из других сел. В военкомате нас разбили на группы по 10–15 человек и сказали, чтобы мы, каждая группа отдельно, шли пешком в Днепропетровск, по пути обязательно отмечаясь в военкоматах, где нам должны были корректировать путь следования и оказывать содействие в организации питания и ночлега. В дальнейшем маршрут нам указывали точно, питание было нерегулярным, а ночевали где придется. Так как дорога была и дальней, и пыльной – а нам было рекомендовано не пользоваться основными дорогами, а идти проселочными – то внешний вид у нас был довольно непривлекательным. К тому же у некоторых поизносилась обувь, и они шли босиком. Из Днепропетровска нас направили идти в Запорожье, а из Запорожья – в Гуляйполе. Пообносились уже настолько, что, когда переходили плотину Днепрогэса, который уже не работал, то под ногами чувствовался раскаленный солнцем бетон. Под вечер 19 августа мы добрались до Гуляйполе.

– Когда-то столица Нестора Махно…

– Вышел уставший военком и спрашивает: «Кто такие? Чего хотите?» А у меня вырвалось: «Хочу в армию!» – «Год рождения?» – «1923-й» – «Есть ещё 1923-й?» Вызвалось еще несколько ребят, которые, как и я, были 1924 года, но сказали 1923-й. Военком переписал фамилии и объявил: «С сегодняшнего дня вы в армии! Сейчас вас покормят, а завтра утром первое задание – грузить зерно». И хотя на погрузке руки у нас были стерты до крови, мы были рады несказанно – ведь сбылась наша мечта, мы в армии (позднее, после принятия присяги, я написал рапорт, что приписал себе год). 21 августа нас построили в колонну призывников и отправили пешком в направлении Ростова. На каком-то полустанке погрузили в теплушки и повезли, но не на запад в сторону фронта, а на юг, через Баку в Грузию. И прибыли мы на станцию Вазиани в 25 км от Тбилиси. Там находился 8-й отдельный батальон химзащиты Закавказского военного округа. Началась подготовка. А в середине ноября нас подняли по тревоге и перебросили в Баку, где формировалась 143-я отдельная стрелковая бригада. Выдали новое теплое обмундирование, неплохо вооружили – самозарядными винтовками Токарева (СВТ). В середине декабря нас снова погрузили в теплушки, и мы поехали теперь уже в сторону фронта. Выгрузили в Тамани в степи – кругом снег, и мы пешком шли до косы Чушка. В первых числах января ночью по льду замерзшего Керченского пролива мы пешком перешли в Керчь.

– То есть не по воде, а по льду?

– За несколько дней до этого первые десанты высаживались прямо в ледяное море и по грудь в воде шли к берегу, что вызывало сильные переохлаждения. А потом вдруг ударил мороз, и мы уже шли по льду, который подозрительно потрескивал. Но страха не было – ведь мы наконец на фронте, куда я так стремился! Отдохнули и ускоренным маршем шли почти до самой Феодосии, до линии фронта. Остановились на узеньком Парпачском перешейке, между Азовским и Чёрным морями. И вот здесь до 10 апреля мы то наступали, то оборонялись.

– А чем Вам запомнился свой первый бой?

– Мы первыми пошли в атаку, но были вынуждены под шквальным огнем залечь. Потом ползли назад в окопы – помогая раненым.

– А немцев Вы видели в том бою?

– Да, очень близко. В другой раз, когда они прорвались, я попал под немецкий танк – бросил гранату, но не противотанковую, а РГД. Попал хорошо – но она ему что слону дробина. Я в окоп, а танк в мою сторону. Пару раз крутанулся – видимо решил, что всё – и двинулся дальше. А тут наши немцев потеснили, откопали меня…

– Вы испытывали страх в тот момент?

– Страшно было. И потом дрожь какая-то долго не отходила. Но на следующий день уже был снова в строю. Вот так и шло – немцы на своих позициях, а мы на своих. И только 8, 9 и 10 апреля у нас было серьезное наступление. Особенно 10-го мы хорошо продвинулись – и тут меня ранило. До этого мне везло, хотя у нас потери были значительные. Вначале в нашей роте были главным образом русские, украинцы и белорусы. Они держались дольше. Первое пополнение были азербайджанцы. Слабо подготовленные, плохо знали русский язык, и главное – они боялись стрелять. А под пули попадали частенько.