Андрей Ведяев – Незримый фронт. Сага о разведчиках (страница 72)
Впоследствии выяснилось, что «Красную капеллу» провалил не «Директор», а брюссельская резидентура ГРУ Генштаба РККА во главе с Леопольдом Треппером, поддерживавшая связь с «Красной капеллой», судьба которой была трагической: перед судом предстало 129 человек, 49 из которых были приговорены к смертной казни, 77 осуждены к различным срокам каторги и тюремного заключения, трое покончили с собой. Харро Шульце-Бойзен («Старшина») был арестован 31 августа 1942 года и повешен 22 декабря 1942 года в берлинской тюрьме Плётцензее, а его жена Либертас Шульце-Бойзен была гильотинирована. Та же участь постигла Арвида Харнака («Корсиканец») и его жену Милдред.
Вот отрывок из воспоминаний священника, который провожал осужденных на казнь: «Перед рождеством 1942 года в Плётцензее казнили одиннадцать человек, среди них было три женщины… Я ходил из камеры в камеру, спрашивал, могу ли быть чем полезен… Но мои слова оказались ненужными. Осужденные держались спокойно, вступив уже в состояние отрешенности, готовые перешагнуть границу между жизнью и смертью. Может быть, единственное исключение составляла Либертас Шульце-Бойзен. Ее я посетил первой. Либертас что-то шептала, принималась писать письмо, потом снова начинала рыдать, уронив голову на руки. Потом она стала прислушиваться к моим словам и вдруг заговорила сама… Кроме близости смерти ее угнетало еще что-то другое. В порыве отчаяния она призналась мне, что тревожило ее душу. “Кому, кому можно верить?! Сегодня мне сказали, что Гертруда Брайер, с которой я подружилась, которой доверилась в тюрьме, — сотрудница гестапо… Зачем они казали мне об этом!” Да, это было жестоко, сказать Либертас перед смертью, сказать, чтобы окончательно добить, поразить в самое сердце. Об этом написала она матери в предсмертном письме и дала мне прочитать. Позже мне удалось собрать почти все письма, написанные осужденными в тот беспросветный декабрьский день… До конца своих дней я не перестану поражаться величию духа людей, с которыми я провел последние часы их жизни в тюрьме Плётцензее». В то утро Харро Шульце-Бойзен написал стихи и спрятал их в камере, перед тем как его увели на казнь. Он завещал их соседу по камере, который, уходя на казнь, передал их другому узнику. Последний узник, знавший о стихах Шульце-Бойзена, вернулся после войны в Берлин и среди развалин тюрьмы на Принц-Альбрехтштрассе нашел стихи-завещание Шульце-Бойзена. Вот несколько строф из его предсмертных стихов:
После этих событий Рыбкин был срочно отозван в Москву, и с женой они встретились только в марте 1944 года. Теперь они работали в разных управлениях: он в 4-м у Судоплатова, а она осталась в 1-м у Фитина. Борис Аркадьевич постоянно выезжал на фронт. Побывал он и на своей родине на Украине, где с ужасом узнал, что его родителей расстреляли немцы за то, что их сын — «важный комиссар в Москве», а хату сожгли.
Старший сын Судоплатова Андрей вспоминает: «Собирались всегда на даче, в узком кругу родных отца и матери. Приезжали близкие друзья: семьи Рыбкиных — Зоя Ивановна, Борис Аркадьевич — и Зубовых — Анна Васильевна и Петр Яковлевич. Дружба с этими людьми у моих родителей действительно была до конца их жизни искренняя и крепкая, испытанная временем. Так могли дружить, представлял я себе, только люди мужественные, смелые, солдаты “невидимого” фронта — разведчики».
6 сентября 1947 года супруги Рыбкины впервые за 12 лет отправились в отпуск в Карловы Вары — вместе с ними выехал уже знакомый нам Александр Тимашков. Путешествие неожиданно прервала телеграмма из Москвы. Зое Ивановне предлагалось немедленно вернуться домой, а Борису Аркадьевичу прибыть в Баден, близ Вены, и там дожидаться дальнейших указаний.
В Москве Зое Ивановне сказали, что Рыбкин выполняет оперативное задание в Праге, и пробудет там две-три недели. В письме, датированном 11 ноября, он писал: «В самые ближайшие дни все станет ясно. Надеюсь, все кончится благоплучно. Ты, пожалуйста, не волнуйся. Может быть, пока это письмо дойдет, ситуация у меня изменится к лучшему».
«28-го утром меня вызвали к Эйтингону, — пишет Зоя Ивановна. — “Борис звонит по “ВЧ” — было первой мыслью. Но когда я вошла в кабинет Эйтингона, то увидела, что трубки всех телефонов лежат на месте, на рычагах. Затем я увидела жену Судоплатова — Эмму Карловну Каганову. Она работала преподавателем в Высшей школе МВД в Варсонофьевском переулке. Я заметила ее удрученный вид и спросила: “Ты чего такая кислая?” Она ответила: “У Толюшки (сына) коклюш”. — “Борис звонил?” — спросила я Эйтингона. Он затянулся сигаретой и сказал: “Ты баба мужественная”. Меня покоробило обращение на ты и слово “баба”. “Борис Аркадьевич звонил?” — снова спросила я. “Борис погиб”, — мрачно произнес Эйтингон. До моего сознания это не дошло. “Совсем погиб? Вы шутите!” — “Борис Рыбкин погиб вчера под Прагой в автомобильной катастрофе”. И все равно это не укладывалось в сознании, скользило мимо. “Как погиб?” — спросила я. “Сейчас выясняем. Поезжай домой. Эмма Карловна проводит тебя”».
«2 декабря утром меня привезли в клуб им. Дзержинского, где был установлен гроб с телом Рыбкина. Было много венков и цветов. Я подошла ближе. Лицо мужа не было повреждено, высокий лысый лоб был чист. Я хотела поправить розу, надвинувшуюся на его щеку, сдвинула ее и за правым ухом увидела зияющую черную рану…» Шарапов утверждает, что Зоя Ивановна неоднократно говорила ему, что она отчетливо увидела пулевое отверстие. «Относительно недавно, — пишет Шарапов, — при встрече с бывшим начальником Четвертого управления, занимавшегося диверсионными операциями, П.А. Судоплатовым, в подчинении которого служил Б.А. Рыбкин, я задал все тот же вопрос — как погиб Б.А. Рыбкин? Павел Анатольевич ответил — конечно, автокатастрофа. Все остальное — это навязчивая идея Зои Ивановны. …Но глаза! Глаза говорили, что он знает что-то другое».
Как рассказал младший сын Рыбкиных Алексей, по одной из версий, в 1945 году на Ялтинской конференции Борис Рыбкин опознал в составе американской делегации человека, который имел русские корни и был сыном известного террориста. Этого человека отстранили, а когда Борис Рыбкин погиб в автомобильной катастрофе, многие связали эту смерть именно с тем человеком. «Спустя годы выяснилась еще одна странная деталь о смерти отца, — рассказывает Алексей. — Мой старший брат Владимир как-то поехал в командировку в Крым. А надо сказать, что папа его усыновил, дал свою фамилию и отчество. В Крыму брата обслуживал водитель, который тут же отреагировал на фамилию Рыбкин: “В 1947 году я был в командировке в Праге, — рассказал он, — там как раз наш офицер по фамилии Рыбкин погиб. Машина в кювете лежала, из нее вытащили два тела, в морг увезли. А в морге напарник вашего отца — майор Волков вдруг ожил, в сознание пришел…” Этот Волков потом к Зое Ивановне в кабинет приходил, она, как увидела его, рухнула в обморок. Но и тогда мы не узнали всей правды».
— Алексей Борисович, а в каком возрасте вы узнали, что ваши родители — разведчики?
— Для меня с раннего детства это не было секретом. Мы жили на улице Горького в ведомственном доме. Вся соседская ребятня — дети чекистов. Больше чем половина детей в нашем классе были из одного дома. Мы ездили вместе в пионерлагеря и, конечно, шел «обмен информацией». И кроме того, мама была очень дружна с семейством Павла Судоплатова. Когда погиб мой отец, Павел Анатольевич сказал: «Отныне Алексей — мой сын». И с 1947 по 1953 год мы жили одной семьей — на даче. У мамы был мужской характер. Она умела быть верным товарищем и дружила с Павлом Анатольевичем до последнего вздоха.
Именно поэтому заканчивала службу полковник Воскресенская-Рыбкина уже в Воркуте начальником спецотдела лагеря, то есть на должности старшего лейтенанта. «По сути это была ссылка», — считает Алексей Рыбкин.
— Были ли у этой сильной женщины хоть какие-то маленькие слабости?
— Не замечал. Выпить она могла разве только 30 граммов коньяка. Правда, курила по три пачки в день. Но когда она легла на операцию, врачи сказали: «Будете все время лежать!» Она возмутилась: «Как же я лежа курить буду?» — «А вы бросайте», — ответили ей. И что вы думаете? Эта железная женщина, которая курила 30 лет подряд, бросила! И больше к сигаретам не прикасалась. Лично я так не могу.
Когда началась «перестройка», Зоя Ивановна сразу поняла, откуда дует ветер. Страну, которой она служила всю свою жизнь, рушили те, в ком она сразу разглядела троцкистов хрущёвского толка. Когда из библиотек начали изымать ее книги, а СМИ стали раздувать миф о Троцком, что, мол, было бы неплохо его реабилитировать, Зоя Ивановна сказала сыну: «Если его реабилитируют, я покончу с собой. Мы всю жизнь сражались против Троцкого, внедрялись в его организации, разрабатывали план по его ликвидации, потому что он был непримиримым врагом нашей Родины, а теперь он, оказывается, герой?!»
Зои Ивановны не стало 8 января 1992 года, а Троцкого реабилитировали 21 мая 1992 года Прокуратурой РФ по запросу НИЦ «Мемориал» (организация является иностранным агентом. —