Андрей Ведяев – Незримый фронт. Сага о разведчиках (страница 10)

В Ливерпуле в ночном клубе, в черных пиджаках, Стоят четыре фраера с гитарами в руках, — — А кто не знааааает! кто не лююююбит! в Англии битлóв! О-о битлооооов, в Англии битлов! Вот стали би́тлы выступать, раздался страшный крик (аааааа!) Все стали все крушить-ломать, разбили в тот же миг. — А кто не знааааает! кто не лююююбит! в Англии битлов! О-о битлооооов, в Англии битлов! А вот кружится Джон Леннóн, за ним Джордж Харриссóн, — (ударение на последнем слоге) Они энергию свою людям передают. — А кто не знааааает! кто не лююююбит! в Англии битлов! О-о битлооооов, в Англии битлов! Опять контора на замке, опять кого-то бьют. И юбки рвутся, швы трещат, а би́тлы все поют: — А кто не знааааает! кто не лююююбит! в Англии битлов! О-о битлооооов, в Англии битлов! Любовь не куууупииииш! Куууукииииш! Это каждый скажет вам! Любовь не куууупииииш! Нет-нет-нет — Неееет!

Отправляясь в пионерлагерь от Клуба имени Дзержинского на Лубянке, мы уже везли с собой битловские бобины и пластинки, крутили их в радиорубках и на танцах, хотя вожатые пытались настаивать на более лояльных «Весёлых ребятах», «Скальдах» или Ободзинском. Но куда там — если ты, скажем, сотрудник райаппарата, а у пионера отец — заместитель начальника резидентуры в Дании или Канаде.

Летом 1972 года первую смену мы провели с моим другом Андреем Иванцовым на море в элитном лагере Министерства обороны «Чайка» в Евпатории по приглашению его родителей. На вторую смену я поехал в любимую «Лесную заставу» — пионерлагерь ХОЗУ КГБ под Рузой. Вскоре там появился приехавший из Западного Берлина Андрей Габелко — его отец был начальником немецкого отдела ПГУ КГБ СССР. Андрей привез кучу хипповых шмоток и список из 100 лучших рок-групп по версии журнала «POP». Первые места в нем занимали Deep Purple, Led Zeppelin, Black Sabbath и Uriah Heep — что-то мы поймали на «Спидоле», но когда я после смены послушал их в хорошем качестве у Андрея дома на 3-й Фрунзенской, то был потрясен настолько, что достал себе маленький японский каcсетник STANDARD SR-T115 в чехле, засовывал его под школьную форму, наушник продевал через рукав и ладонью прижимал к уху — и в тот момент, когда учительница литературы Светлана Ивановна объясняла сюжетные перипетии тургеневских «Отцов и детей», я наслаждался цеппелиновской «Stairway to Heaven»:

Эта леди твердит: Злато всё, что блестит, И она купит лестницу в небо. Стоит слово сказать — И свое можно взять В час, когда не достать даже хлеба. Я смотрю на закат, И на сердце тоска, И рыдает душа, рвясь на волю. Наяву, как во сне, Кольца дыма в листве, Голоса и глаза с давней болью. Ooh, it makes me wonder, О, как это странно. В самом деле странно. И на извилистом пути В тенях нам душу не спасти. Там леди светлая идет, Она покажет нам вот-вот Свой золотой небесный свод, И если слух не подведет, Тебя мелодия найдет, Чтоб мир единство вновь обрел: Уж лучше рок, чем просто ролл!

Естественно, что после таких баллад ответ у доски, если вдруг вызывали, особенно на истории с географией у Аркадии Константиновны Лишиной, с которой мы дружны до сих пор, выглядел как у Евгения Леонова в «Большой перемене»:

— Еще в середине 19 века Германия была аграрной страной. Узкие улицы… Картина менялась… Рост капитализма…

— У Круппа работают… в 1845 году… 122 человека.

— В 1900… В 1871 году у Круппа работает 16 тысяч человек.

— 1913 год — у Круппа работает 18 тысяч двести человек.

— Сэр Джонс, ваша карта бита! Сдавайтесь…

— Товарищ майор, нарушитель скрылся…

— Что с Вами?

— Научный метод, научный метод… Записал на корку!

— Хм… Ну, продолжайте!