Андрей Валерьев – Форпост (страница 179)

Только правая рука запомнила странное ощущение, будто бы в ней, внутри, кто-то сыграл на самой толстой гитарной струне, вдобавок плохо натянутой. А потом снова дико заболели уши от перепада давления и стало холодно.

Нет, не так.

ХОЛОДНО!

Если бы не разваливающиеся от старости НАТОвские ботинки и поношенный камуфляж — он бы не выжил. Когда Иван продрал глаза и навёл резкость, то обнаружил себя сидящим в здоровенном сугробе, по уши в снегу. Посреди засыпанных снегом елей.

Солнце светило между стволами деревьев, окрашивая их в красноватый цвет, и играло миллионами искорок на кристалликах снега. Маляренко минуту тупо пялился на эту немыслимую картину, а потом, с трудом поднявшись на ноги, издал нечеловеческий крик.

Тело проснулось. Мозги включились. Иван пришёл в себя, но, как назло, одновременно с этим заработали чувства.

Сначала Ивану показалось, что его сунули в чан с кипятком, затем он понял, что его колют тысячи ледяных иголок, а потом нервные окончания на коже решили, что с них хватит и отключились.

Спасло его чудо. На сумасшедший крик Вани отозвалась собака. Затем ещё одна. А потом забрехал сразу пяток Бобиков. Маляренко лёг животом на сухой и пушистый сугроб и 'поплыл' на собачий лай.

А потом Иван замёрз.

Деревенька со странным названием Кашалоты до появления в ней Вани, насчитывала ровно четыре жителя. Соответственно, Маляренко стал пятым и, одновременно, самым молодым её обитателем. В двух оставшихся домишках, по самые крыши заваленных снегом, доживали свой век бывший егерь Петрович и три одинокие старушки. Ещё в деревеньке было четыре собаки, корова, коза и, судя по куриной лапше, регулярно появлявшейся на столе у Ивана, некоторое количество курей.

Тот ледяной заплыв по сугробам к жилью, Маляренко не осилил. Он не добрался до домика егеря всего тридцать метров, повиснув мороженым кулем на изгороди, где его дед и увидел. Петрович затащил замёрзшего бедолагу в холодные сени и живо собрал бабок, которые мужчину и растёрли снежком. Всё это Иван помнил очень смутно. В него влили теплого питья, уложили в кровать и он заснул.

— Петрович, вот ответь мне, — Ваня облизал ложку и положил её на стол, — я у тебя уже три недели живу, а ты даже не спросил, кто я и откуда.

Дед с шумом втянул в беззубый рот бульон с разваренным пшеном и совсем недобро зыркнул из-под кустистых бровей.

— Ешь. Потом поговорим.

Маляренко уважительно повёл подбородком. Несмотря на свои восемьдесят, старикан был крепок, жилист и обладал совсем не старческим умом.

'Зубр. На таких-то вся эта страна и держится…'

Ваня посмотрел на сиротливо висящую под потолком лампочку. Электричество в деревеньку, которой официально уже давным-давно не было на картах, отрезали ещё десять лет назад.

'… держалось…'

Маляренко как-то раз, случайно, услышал как о нём судачили старушки, готовя на дедовой печи ужин. Все версии у бабулек сводились к одному — беглый. Далее шли варианты: зек, военный или раб с подпольных лесозаготовок.

Ваня повертел в руках ложку, снова её отложил и, посмотрев прямо в глаза Петровичу, задал давно мучивший его вопрос.

— Дед, а год сейчас какой?

Старикан тоже отложил ложку и посмотрел на своего квартиранта. Но не как раньше, недовольно, а с неподдельным интересом.

— А ты не знаешь?

Ваня пожал плечами.

— Нет.

В Кашалотах кроме электричества отсутствовали радиоприёмники и телевизоры. А кипа газет, которую пускали на растопку, была такой древней на вид, что верить 'Советской культуре', что сейчас на дворе семьдесят восьмой год, не было никакой возможности.

Дед прищурился, уставился в потолок, явно что-то прикидывая, а затем выдал.

— Третье февраля две тыщщи седьмого.

Петрович снова завладел ложкой и продолжил невозмутимо хлебать варево, не обращая ни малейшего внимания на остолбеневшего Ваню.

'К-к-какого года?! Седьмого?! Это что же получается… я сейчас дома… там… есть?'

— Деда, — голос, почему-то осип, — деда, а ты не путаешь, а? Может десятый или двенадцатый, там, а?

Петрович метал в рот ложку за ложкой и вопрос Ивана проигнорировал. Маляренко нащупал в кармане огрызок оставшийся от пробойника, отдышался, собрал в кучку мысли и решил.

'Три дополнительных года лишними не будут! Уффф!'

— В общем так, Петрович. Никакой я не беглый зек. И не раб. И не заплутавший в тайге браконьер. Я даже не бомж. Просто я оказался здесь и всё. Так уж вышло.

Пробойник сам собой оказался в ладони.

— Да. И ещё у меня тут дело одно есть.

Старый егерь покивал с понимающим видом.

— Дело, оно, конечно…

Закончивший завтрак старикан кряхтя поднялся и ушёл в свою спальню, бормоча себе под нос.

— Дело, оно, да…

Маляренко проводил Петровича взглядом и уставился в окно. В мутное волнистое стекло было видно, как из-за тёмной стены елей, стоявшей сразу за огородом деда, выползает ярко-алый блин солнца. Отчего заиндевелые постройки вспыхивали мириадами огоньков. Ваня поскрёб ногтями стекло — тонкая корочка льда раскрошилась, наведя резкость на картинку за окном. Судя по звенящему от чистоты воздуху и безоблачному голубому небу, мороз на улице стоял лютый.

Ивана передёрнуло.

'Нафиг! Не пойду я никуда…'

Ещё до завтрака Ване пришла мысль, что он дюже сильно загостился. Да и жителей деревеньки объел изрядно. На все попытки объяснить хозяевам, что он обязательно вернётся и рассчитается за всё, Петрович только махал рукой, а бабульки возмущённо фыркали. Руки, ноги, нос и уши, хоть и были до сих пор потемневшие от обморожения, но чувствительность восстановили давным-давно, а цвет постепенно приходил в норму. Спасибо деду — вовремя заметил. Повиси Иван на этом заборе ещё минут десять и никакие растирания снегом уже не помогли бы.

— Дела, говоришь?

В дверном проёме стоял Петрович, небрежно держа в руках ружьё. Маляренко от удивления поперхнулся.

— Дед, ты чего?

Егерь переменился за долю секунды, из старичка превратившись в ОХОТНИКА, который увидел ДОБЫЧУ. Дуло ружья смотрело прямо в лоб Ивану, который в эту самую секунду понял, что дед, если понадобится, пристрелит его и не поморщится.

Ваня струхнул.

Дед посмотрел ему в глаз через прицел и процедил.

— Рассказывай. Кто ты и что ты.

Старик взвёл курки и Иван рассказал.

— Петрович, ты как, в порядке?

Маляренко налил ещё грамм пятьдесят мутного самогона и пододвинул его к старику.

— И закусывай, закусывай, дед.

— Нормально, — Петрович смотрел в окно, но, похоже, ничего не видел, — вот оно как получилось. Может, оно и к лучшему…

— Что?

— Жена померла уж лет семь как, да и дети тоже. Старшего браконьеры убили. Давно. А младший в город уехал. Да и сгинул там. Говорили, под машину попал. Внуков я так и не нажил.

Старик повернулся к Ивану.

— Верно говорят — что ни делается, всё к лучшему.

Маляренко глотнул остывшего чайку. Рассказ занял почти час и горло неприятно саднило.

— Дед. Я тебе такую фантастику рассказал, а ты мне поверил. Почему?

Петрович 'ожил'.

— Когда тебя бабки в сенях снегом тёрли и в порядок приводили я лыжи взял, собачек своих свистнул и…

— По следу?