Андрей Уланов – Глубокая охота: Империя наносит ответный удар (страница 32)

— Срочное погружение на девяносто! Право тридцать, полный ход!

— Есть погружение!

— Двадцать секунд!

— Крен на левый борт, выравнивай…

— Нет времени, так идем!

— Третий эскортник тоже развернулся в нашу сторону!

— Тридцать секунд!

— Забегали, — навигатор неожиданно хихикнула, — суетятся, кричат, что-то там дёргают. Смешные такие....

Ярослав сильно подозревал, что людям на мостике лайнера сейчас очень сильно не до смеха. Даже при хорошем раскладе – акустик на фрегате сразу распознал шум идущих торпед и об этом сообщили по радио или светограммой – на это ушло время. А дальше в игру вступала физика. Громадная туша обладала громадной же инерцией. Кричи – не кричи, дергай – не дергай, но быстро изменить скорость или уйти с прежнего курса лайнер не сумеет. А значит, не сумеет и уклониться от шеститорпедного залпа с перекрытием цели в полтора корпуса.

— Глубина сорок, идем дальше…

— Сорок пять секу… ЕСТЬ!

Таня Сакамото могла бы и не повышать голос – передавшийся через толщу воды тяжелый глухой удар услышали все. А за ним ещё два.

— Глубина шестьдесят саженей.

— «Павианы» на подходе… начали сброс.

— Руль влево на шестьдесят, — тут же отозвался фрегат-капитан.

— Командир, я…

Серия бомб разорвалась выше. Конфедератский командир, похоже, в самом деле оказался умелым охотником и отлично построил заход на сброс. Он лишь не знал скорость погружения новой вражеской субмарины.

Но и с этой ошибкой «Имперцу» мало не показалось.

Первый удар пришел сверху-справа, почти опрокинув подводную лодку на бок. Двумя секундами позже великанская кувалда ударила вновь, уже слева, и ещё сильнее вмяла «Имперца» в тёмные глубины. Освещение выбило сразу. В темноте что-то запоздало грохнуло.

— Доложить о повреждениях! – скомандовал Ярослав. По личным ощущениям, лежал он плашмя. Ноги упирались в какие-то трубы, а левое плечо – во что-то твёрдое и угловатое. Скорее всего, стойка гирокомпаса, ничего более подходящего рядом не было. А ещё сверху давило что-то большое и сравнительно мягкое…

— Лейтенант Неринг… Герда…

Аварийное освещение так и не включилось, но кто-то сумел задействовать карманный фонарик. Света он давал немного, но хотя бы сделал темноту не такой непроницаемой.

Выбраться из-под Герды и встать на ноги, фон Хартманн смог лишь со второй попытки. Не очень ровно – «Имперец» завис в толще воды с дифферентом на нос и креном на правый борт. В очередном суматошном взмахе фонарика Ярослав разглядел микрофон на проводе, и даже сумел не оборвать его, пока ловил.

— Говорит командир. Отсекам – доложить о повреждениях.

— У меня очки разбились, — тихо пожаловался кто-то из угла отсека. – И коленку ободрала, когда падала.

Динамик внутренней связи заскрипел, щелкнул и неожиданно совершенно четким, без всяких искажений девичьим голосом сообщил: «Варенью – пизда!». Затем снова что-то щелкнуло и одна из чудом уцелевших ламп аварийного освещения начала о-очень лениво набирать яркость.

— Всем отсекам доложить о повреждениях! – в третий раз потребовал фон Хартманн, краем сознания удивившись, что сумел удержаться от рева с матюгами. – Торпедный отсек, что у вас?

— Командир, мы тут это… — кажется, говорила Эмилия, хотя динамик транслировал звук с металлическим отзвуком, утробно, как из пучин унитаза, — течём. В смысле, из-под крышки второго аппарата течёт… а, нет, уже хлещет. Мощная такая струя… наверное, гидроударом перекосило…

— Всем немедленно покинуть отсек!

— Но, командир…

— Живо вон оттуда! – заорал фрегат-капитан, и уже не сдерживался. – Съебались нахер, мокрощелки блядские! Пять секунд, кто не успеет, лично в жопу выебу!

Он выпустил микрофон и бросился в сторону носового отсека. Подошвы сандалий скользили и то и дело чавкали по вязкой дряни под ногами. Судя по липкости, преобладало варенье, но запах безжалостно свидетельствовал, что где-то нещадно сифонит масло из магистрали. Бежать по этому всему получалось не очень. Как он сумел ни разу не пропороть ногу осколками банок с проклятым вареньем, Ярослав так и не понял. Когда он добрался к переборке между первым и вторым отсеком, люк уже закрыли и задраили, а личный состав торпедного жался по углам.

Основной свет до сих пор не включили, в тусклом аварийном все эти чумазые мордашки с липкими колтунами на головах казались совершенно одинаковыми, но всё равно – общий счёт упрямо не сходился. Для верности фон Хартман еще раз внимательно осмотрел перепуганную стайку девиц.

— Где фон Браун и Гладстоун? – никто не отвечал, но все старательно пытались отвести газа в сторону. – Отвечать, командиру! Старшина Лапочка! Тьфу, старшина Лапочкова, где они?!

— Они там остались, — сглотнув, тихо ответила старшина торпедистов, — и Алина еще. Они котят спасают.

— Каких? Ещё? Котят?!

— Ну помните, когда нас в бухте Синдзюван бомбили, в лодку кошка спряталась, — еще тише пробормотала старшина Лапочкова. – Они с Завхозом ещё вместе бежали… в общем, у неё котята родились. Мы им домик сделали, только внизу, чтобы они не расшиблись, если выберутся и упадут, а сейчас его залило почти сразу…

Фон Хартманн прижался лбом к люку. Металл приятно холодил кожу – очень кстати, потому что фрегат-капитану казалось, что еще миг и его голова сможет взорваться ни капли не хуже глубинной бомбы.

Из-за переборки тихо, безнадёжно попискивали.

Рысь на поводке.

Мои чувства к Империи лучше всего описывает понятие «холодная ярость». Я не просто хочу видеть, как её победят, я хочу видеть, как её сокрушат. Я хочу видеть их города пепелищами, их фабрики руинами, их флот на дне, и наконец, их суверенитет должен пасть. Мы участвуем в гонке империализма. Пусть так. Империю опасно иметь рядом. Но мы больше и сильнее. Давайте начнём ими править. Мне это не по душе, но если кто-то должен быть главным, пусть это будем мы. Демилитаризуем их, после чего никогда больше не отпустим с поводка. Нам по силам экономическое сосуществование индивидуальных предпринимателей — но давайте заберём их государственный суверенитет.

Боб Риверсайд (вне литературных кругов более известен как артиллерийского главного поста товарищ набольшего вычислителя Лайл Энсон Хунта), в личной переписке с редактором журнала «Остолбенительные приключения и технические фантазии».

— Таким образом средний расход горючего при установленной скорости патрулирования 230 узлов составил около 0,69 галлона на милю, — в пулемётном темпе отбила на клавиатуре Рысь. Яростно лязгнул рычаг каретки. Вслед за ударом металла по металлу последовала новая короткая очередь тугих литер по бумаге и тут же оборвалась. Мысли снова иссякли.

— Курва-а, — простонала Рысь, раскидала по столешнице руки и несколько раз глухо стукнулась лбом в черновик с разноцветными карандашными пометками.

— Я же лётчик-истребитель, курва, — пробубнила в стол она. — Какого бобра лысого я этим занимаюсь?

— Бояру но гиму, Пшешешенко-сама, — на стол приглушённо шмякнулась стопка исчерканных листков. — Долг будущего командира перед Федерацией — до заступления на командный остров своего авианосца получить опыт непосредственного управления на местах. Страдай, мануфактурщица! Миллионщицей будешь!

Рысь подняла голову от столешницы и в нескольких энергичных, и крайне условно подлежащих дословному переводу словах и выражениях рассказала, куда именно Рена-Гиена может засунуть все эти страдания, гипотетические миллионы и женский член своего анималистского тотема, раз уж она правда случилась настолько гиена, что совершенно не в силах посочувствовать давней подруге.

Рена, в оправдание разразилась совершенно глумным смехом и демонстративно постучала свободной рукой по стопке новых бумаг.

— Рыся, как твоя давняя подруга, — заявила она, едва отсмеялась, — я и так сделала невозможное. Все эти вот, я извиняюсь, эпистолы...

Слово на архаичном языке далёкой прародины она произнесла настолько смачно, что Рысь аж вздрогнула.

— Так вот, — повторила Рена. — Эпистолы все эти не просто так, а более-менее по итогам реального личного опыта экипажей. И с учётом мнения наземных команд, причём не абы каких, а именно тех, кто занимались именно нашими самолётами.

— Расстрелять, — с искренней ненавистью выдохнула Рысь.

— Кого расстрелять? — меланхолично уточнила Рена.

— Всех расстрелять, — Рысь снова уронила голову на свой черновик. — Не хочу-у, у-у-у! За что, курва?

— Зато ты главная, — с невинной улыбкой напомнила Рена

— И меня это ни капли не радует! — отрезала Рысь.

— А вот не бегай кто от родовых обязанностей третьей очереди наследования, давно бы уже привыкла бумаги на тухлого поставщика строчить, — невозмутимо улыбнулась подруга. — Даже с вашей рачительностью меньше свечного заводика тебе всё равно бы не отжалели, дедова ты внучка!

— В шакалы разжалую, — пообещала Рысь. — А будешь много выделываться, и до крысы у меня скатишься!

— Сначала заднюю табуретку себе возьми! — фыркнула Рена. — Крысами она тут раскидывается! Без задней табуретки несчитово. У нас тут, кстати, такой хороший мальчик есть, как раз для тебя берегли...

— И ты? — взвыла Рысь. — И ты, да? Ты пятая уже за сегодня! Убью!

— Ну слушай, правда же непорядок, — воздела руки перед собой в примиряющем жесте подруга. — И командир просил, чтобы к тебе ни у кого придраться не получилось. Если мы эту вот рекламацию хотя бы через нашу принцессу Джурайскую её старшим родственникам пересылаем, тебя всё равно под микроскопом будут разглядывать все, кому мы ей мозоли отдавим. И обязательно спросят, а чего это у вас главный податель бумаги сама устав нарушает, да ещё настолько дерзко, что смеет летать без задней табуретки?