Андрей Убогий – Моя хирургия. Истории из операционной и не только (страница 13)

Как солдат на войне различает моторы своих и чужих самолетов и танков, так и я стал со временем слышать разницу в стуке порожних каталок, каталок, везущих хозяйственный груз — скажем, тюки с бельем или биксы, каталок, натужно скрипящих под чьим-либо стонущим телом, и, наконец, тех каталок, что везут мертвого: их перестук разносится как-то особенно холодно и беспощадно. И если бы мне пришлось сочинять музыкальную драму под названием «Ночь в больнице», то лейтмотивом ее непременно бы стало и натужное завывание лифта, который, как поршень насоса, перекачивает с этажа на этаж врачей, санитарок, сестер и больных, и стуки каталок в ночных коридорах.

Но наше общенье с каталками не ограничено тем, что мы слышим их стук по ночам, а днем и воочию видим, как они разъезжают. Нам, докторам, приходится еще и грузить на каталки пациентов. И если вы спросите, что в работе хирурга физически тяжелее всего — я отвечу: перекладывание больных. Ведь они-то, случается, весят килограммов под двести; и вот попробуй-ка перенести такого, не уронив, с операционного стола на каталку, а потом сгрузить с каталки на кровать. Тысячи хирургических спин были — и, увы, будут — сорваны, когда на счет «раз-два-взяли!» доктора вместе с худенькой медсестрой (которая держит только руку больного да капельницу) перетаскивают на каталку бесчувственное тело.

Вот в Европе — там ценят хирургов и их позвоночники. Скажем, в германских клиниках есть даже специальная профессия: транспортировщик больных. Да и эти, как правило, молодые ребята пользуются особыми транспортными устройствами. Помню, я оперировал женщину, прежде лечившуюся как раз в Германии; так вот, ее в нашей больнице больше всего поразил момент, когда два пожилых хирурга, только вышедших из операционной (еще не просох пот на их спинах), закатили носилки в палату, затем сбросили сандалии и запросто вспрыгнули на кровать, чтобы перетащить туда же и пациентку. «Ваши хирурги, — с изумлением рассказывала потом женщина нашим общим знакомым, — или святые, или круглые идиоты: в Германии такого не увидишь».

У каталок есть и еще одна роль. Они не только перевозят больных, но порой превращаются в полигоны последних сражений за жизнь человека. Когда случается клиническая смерть и больного бегом везут на каталке в реанимацию, оживлять его начинают прямо на той же каталке. И непрямой массаж сердца, и дыхание «рот в рот», и даже попытку заинтубировать — все это делают, пока каталка с бездыханным больным или дожидается лифта, или поднимается в его гудящей кабине.

Иногда удается спасти жизнь — а иногда не удается. И после безуспешных попыток реанимации тело обычно кладут остывать все на ту же каталку, которая недавно и привезла человека на реанимационный этаж. Холодеющий труп, завернутый в простыню, полежит на каталке пару часов, а потом его повезут в морг. И каталка превращается в лодку Харона, переправляющую покойного из мира живых в страну мертвых. А если еще льют дожди и больничный двор покрыт лужами, тогда сравнение с переправой через Стикс становится еще более уместным. Колеса каталки гонят по лужам волну, ее сочлененья скрипят, как уключины весел, — но тот, кто сейчас лежит навзничь под быстро намокающей простыней, уже не замечает трудностей и неудобств перевоза.

— Да куда ж ты толкаешь: там глубоко! — кричит напарнице одна из сестер, прыгая через лужу и стараясь не замочить своих стройных ног.

Но как уберечься от этой холодной воды, что вторую неделю льет с неба, и разливается лужами, и грозит затопить подвалы больницы? Морг, стоящий в низине, кажется островом; а каталка с белеющим телом, как одинокая лодка, уже приближается — и вот-вот причалит к нему…

Кровотечение

Отчего многим из нас становится дурно при виде крови? Я даже думаю, не по себе становится всем, только кто-то умеет сдержаться, а кто-то падает в обморок.

Видно, недаром говаривал Мефистофель: дескать, кровь — жидкость особого рода. Есть в ней нечто такое, что не предназначено для человеческих глаз; а тот, кто намеренно или случайно подсмотрел тайну крови, словно нарушил некий запрет, и теперь жизнь его самого находится под незримой угрозой.

И у нашего брата хирурга никогда не бывает легко на душе при виде крови, хотя он встречается с ней ежедневно и многократно. Можно сказать, что наша работа и состоит из драматических встреч с человеческой кровью. Они происходят по-разному, и не только на операциях. Вот медсестра зовет тебя в перевязочную — и видишь повязку, настолько набрякшую кровью, что марля уже не впитывает ее и на столе под больным расползается темно-вишневая лужа. Или видишь дренаж, по которому в запотевшую банку часто падают алые капли, и уровень крови в ней поднимается чуть ли не на глазах. А вот в приемное отделение завозят раненого, в груди которого покачивается рукоять ножа, — а за каталкой по линолеуму коридора тянется яркий кровавый пунктир.

Еще, помимо таких прямых встреч с кровью, бывают и косвенные. Это когда ты заходишь в палату и замечаешь, что больной бледен, как мел, и холоден, словно лягушка, его пульс частит так, что и не сосчитать, а тонометр не может определить давления. Это признаки сильного внутреннего кровотечения, и спасти человека в такой ситуации может, как правило, только одно — немедленная операция. Изо всех операций, какие приходится делать, самые суматошные, нервные и торопливые — это именно операции при угрожающих жизни кровотечениях.

Но ведь бывает и так, что причиной кровотечения становится сам хирург: что не бандитская пуля иль нож поразили раненого — а его сосуды были нечаянно повреждены хирургическими инструментами. Об этом не всегда пишут в протоколах операций, но такое, конечно, случается. Во-первых, все мы не боги и не застрахованы от ошибок; к тому же порой невозможно удалить больной орган, не повредив при этом какой-либо серьезный сосуд.

Каждый, кто оперировал, знает: опасней всего кровотечение из крупной вены. Артериальное кровотечение, хоть бывает порою и сильным, но происходит как-то открыто, «по-честному». Кровь из артерии иногда бьет таким пульсирующим фонтаном, что забрызгивает не только маску и очки хирурга, но даже стекло операционной лампы — отчего все вокруг погружается в красновато-зловещие сумерки. Зато артерию легче увидеть, схватить зажимом и перевязать — или, если возможно, наложить на нее сосудистый шов. А вот с крупною веной — беда. Венозная темная кровь настолько бесшумно и стремительно наполняет рану — а отсос, как назло, в такие моменты всегда засоряется, — что при виде такого кровавого «наводнения» сердце даже опытного хирурга сжимается, и зерна холодного пота выступают на его лбу. Спасает обыкновенно то, что руки «думают» быстрей головы. Пока ты успеешь что-либо сообразить, рука сама хватает салфетку и плотно вбивает ее внутрь захлюпавшей раны. В эти секунды порой раздается яростный мат: он сразу взбадривает и мобилизует бригаду. В критической ситуации главное — не торопиться: хуже нет чем впадать в суетливую панику. За минуты, когда рука прижимает пробоину вены, можно чуть отдышаться и попросить сестру стереть тебе пот со лба, позвать еще одного ассистента, расширить рану, поправить свет — да мало ли что можно сделать полезного, пока твоя кисть остается намертво приросшей к ране и является словно бы частью уже не тебя, а больного?

И вот только потом, подготовившись и будучи настороже, ты будешь медленно, по миллиметру, сдвигать в сторону пальцы с промокшей салфеткой до той самой секунды, когда сможешь увидеть этот злосчастный надрыв, из которого столь же бесшумно и быстро вновь поступает венозная темная кровь. Но теперь ты готов. Пока отсос завывает и хлюпает, осушая рану, ты успеваешь поддеть иглой мягкие стенки вены, перехватить острый блеснувший кончик иглодержателем и осторожно — не дай бог, прорежется вена! — накинуть узел и сдвинуть его непослушным от напряжения пальцем во влажную глубину раны.

Когда ж наконец сосудистый шов лег, как нужно, и рана даже без гудящего в ней отсоса остается сухой, твои ноги кажутся ватными, пальцы рук мелко дрожат, а по спине вдоль всего позвоночника бежит ручеек холодного пота. Можно подумать, что кровь вытекала все это время не только из больного, но еще из тебя самого и, зашивая пробоину вены, ты спасал сразу обоих.

Литотрипсия

«Литотрипсия» — слово греческого происхождения, и означает оно «разрушение камня». Казалось бы, этим в первую очередь должны заниматься каменотесы; но и хирурги не чужды литотрипсии. На целые годы она даже сделалась моей основной работой: я заведовал службой, которая называлась «Отделение дистанционной литотрипсии». История, физика и философия этого дела так любопытны, что я не могу отказать себе в удовольствии кратко их изложить.

Началось все с военных летчиков. Когда после Второй мировой войны авиация перешагнула сверхзвуковой рубеж, оказалось, что в почках военных летчиков, испытывающих перегрузки, часто образуются камни — и это, понятное дело, не повышает их боеспособность. Но обучить нового специалиста взамен заболевшего и списанного в запас — дело долгое и дорогое; а если больного пилота прооперировать, он будет уже не вояка. И вот медикам вкупе с учеными-физиками был дан военный заказ: найти метод, избавляющий летчиков от камней в их летающих почках — без операции.