Андрей Троицкий – Прыжок в темноту (страница 16)
В следующее мгновение, лейтенанта приподняли и бросили на кровать, ножки которой, затрещав, подломились, надвое разломилась полированная спинка из карельской березы. Люстра закачалась под потолком, слетела с крюка, повиснув на проводах, замигала лампочками. За ноги лейтенанта стянули с испорченной кровати, кто-то засадил кулаком по ребрам, кто-то въехал в ухо. Горобцов не думал о защите, уже не мог даже закрыться предплечьями от ударов, не мог крикнуть, потому что ему не хватало воздуха. Левый глаз заплыл, а правый видел какую-то бессвязную мозаику из предметов и мутных человеческих образов. Жестокий прямой в челюсть, отбросил его к зеркальному трюмо. На лету Горобцов выплюнул пару выбитых зубов, раздавил спиной зеркало, брызнувшее острыми осколками, смахнул огромную вазу богемского стекла.
Сердце опускалось куда-то в желудок, потом подскакивало и стучало возле самого горла. Горобцов харкнул кровью, решив, что через несколько минут его забьют до смерти, сотрут в утиль, в порошок. И спасения нет. Свет в глазах померк, показалось, в правое ухо с разворота саданули кувалдой.
Горобцов пришел в себя через несколько минут, когда на его физиономию полилась струйка холодной воды из графина, воды, которой он изредка поливал засыхающий фикус. Опираясь на руки, лейтенант оттолкнулся ладонями от пола, сел, тихо застонав, осмотрелся по сторонам. По воздуху летал пух, вылезший из разодранной ногтями подушки. Разрушения в доме выглядели совершенно ужасающими. Платяного шкафа, стоявшего в гостиной, как такового больше не существует, его место заняла груда поломанных досок вперемежку с тряпками любовницы. От стеклянной горки чудом сохранилась нижняя часть. Но хуже всего выглядели стены. Два огромных пролома, справа и слева, в которые запросто пройдет лошадь. Второй пролом, в стене между спальней и кухней, вообще неизвестно когда появился. Кажется, Горобцов таранил стену лишь единожды. Впрочем, много он мог просто не помнить…
Лейтенанта штормило, подкатывала тошнота. Перед глазами расплывались темные круги, при каждом вздохе острая боль прокалывала поврежденные ребра. А в башке творилось что-то невообразимое. Ощущение такое, что голову оторвали, а затем пришили на место. Но не совсем удачно. Мокрая рубашка в кровавых разводах прилипла к телу, а вода все лилась и лилась за шиворот. Грозной тенью нависал какой-то человек, то ли убийца, выдававший себя за фармацевта, то ли его напарник. Сил поднять голову не было. Лейтенант опустил взгляд и почувствовал, как вдоль позвоночника, промчалась стайка муравьев, больших и холодных как лед.
Пока он был в забытьи, чертов аптекарь разрезал брючный ремень, расстегнул «молнию» и спустил штаны вместе с трусами до самых колен. Рука в хозяйственной перчатке из толстой резины крепко держала Горобцова за пенис, в другой руке аптекарь сжимал нож-бабочку с двойной заточкой. И уже сделал первый пробный надрез на кожице у самого основания члена. Кровь из ранки капала на доски пола.
– Сальникова и Гришину доставили в вытрезвитель дней десять назад, – выдавил из себя лейтенант. Распухший язык едва шевелился. – Вернее так… После обеда, ближе к вечеру, к нам заехали два оперативника местного ОВД. Они сунули мне пятьсот баксов и сказали, что примерно через часа на стоянке гостиницы остановится джип «Форд Эксплорер», из машины вылезет мужчина. Его надо задержать и доставить к нам. Всего-то и дел. И это за такие деньги. Я был дежурным смены… Я был дураком… Вы меня убьете?
– Все зависит от того, что ты скажешь, – ответил Колчин. – Ты уже убедился, что врать – только себе хуже делать. Одно слово лжи, и… Ты знаешь, что случится дальше. Через час на этом месте будет пепелище и обгоревший до неузнаваемости труп, лишенный мужского достоинства.
– По… Понял, – Горобцов проглотил застрявший в горле комок. – В тот день со мной в вытрезвители находились еще три милиционера, фельдшер и уборщица. И еще водитель экипажа службы доставки. Ему досталось две сотни. Пожалуйста, уберите нож. И дайте воды. Иначе я не смогу говорить.
Колчин сложил ножик-бабочку, стянул резиновые перчатки и сунул в дрожащую руку лейтенанта пластиковую бутылку, на дне которой плескалось два глотка ржавой воды.
– Теперь говори.
Через полчаса Горобцов лежал в спальне, чутко прислушиваясь к шагам в прихожей. Это фармацевт и его помощник, топая башмаками, неторопливо покидали дом. Горобцов приподнялся, привалившись спиной к матрасу разломанной двуспальной кровати, перевел дух. Голова гудела, как перегревшийся паровой котел, сил не осталось даже на то, чтобы встать, пройти в ванную и прилепить к поцарапанному ножом члену полоску антисептического пластыря. Пока он даже не способен натянуть спущенные штаны.
Горобцов подумал, что нападение на офицера милиции, причинение ему побоев и порча имущества, – серьезное преступление. И надо бы позвонить куда следует, пока эти твари не ушли далеко. Но тут же отмел эту глупейшую мысль. Он слишком хорошо знал, как действует неповоротливая милицейская машина. Пока примут меры, сообщат на все посты приметы нападавших, пройдет часов десять, не меньше. Преступников и след простынет. А в одну прекрасную ночь Горобцов заживо сгорит в этом курятнике.
Но дело обернется плохо, даже если бандитов каким-то чудом задержат. Тогда в ходе следствия Горобцову придется объяснить многое, отвечать на вопросы, которые он совсем не хочет слышать. Глядишь, за ходом судебного заседания он будет наблюдать через прутья клетки, установленной в зале. Лучше так: милицию он вызовет часа через два, сообщит, что неизвестные в масках напали на него. Били смертным боем до тех пор, пока Горобцов не сказал, что сбережение, заработанные праведным трудом, хранятся в нише за кухонной полкой. Не очень убедительно, но это лучше, чем правда.
Шаги удалялись, вот бандиты протопали по веранде, но почему-то остановились. Послышались тихие голоса. Лейтенанта передернуло от мысли, что бандиты могут передумать и вернуться, решив не оставлять живого свидетеля. Лейтенант, не двигаясь с места, прислушался, кажется, правое ухо слышит куда хуже левого. Топот ног на веранде. Несколько глухих ударов. Кажется, с разворота лупят подметкой ботинка по дереву. Точно, бьют по двум столбам, поддерживающим крышу веранды. Удары стихли, но уже через секунду Горобцов вздрогнул он оглушительного грохота. Столбы, прогнившие снизу, не выдержали. Крыша обвалилась, лопнули застекленные рамы, поползла вниз, обрушилась шиферная кровля.
– Господи, – прошептал Горобцов, чувствуя, что слезы снова наворачиваются на глаза. – Господи…
Других слов он не мог вспомнить.
Глава 10
Отец Владимир Сальников не заглядывал в парижскую квартиру сына около полугода, с того времени, когда Максим приезжал сюда на две недели из Брюсселя улаживать какие-то дела с издательством, заключившим договор на выпуск альбома фотографий «Неизвестная Россия». Ничем непримечательный восьмиэтажный дом в три подъезда, построенный полвека назад, находился на узкой улице неподалеку от станции метро Лоюрмель. Времена, когда в доме жили респектабельные буржуа, ушли в прошлое. Теперь здесь поселилось много иностранцев, в своем большинстве не самые бедные выходцы из бывших французских колоний.
Фасад здания обветшал, красная ковровая дорожка, некогда покрывающая ступени лестницы сначала вытерлась до дыр, а потом и вовсе исчезла, консьержку заменил кодовый замок на двери подъезда. Отец Владимир, не дожидаясь лифта, поднялся на третий этаж пешком, открыл врезной замок и, переступив порог квартиры, вытер ноги о коврик, прошел в комнату. Он зажег свет, потому что вертикальные жалюзи оказались опущенными, а плотные шторы наглухо задернутыми. Комната оклеена потускневшими от времени темными обоями и обставлена кое-как, мебелью, купленной по случаю на рынке или у торговцев антикварным старьем. По левую руку на массивных тумбах одна на одной стоят открытые полки, заставленные безделушками, привезенными сыном со всех концов света, книгами на русском и французском языках, художественными альбомами с репродукциями фотографий и авангардной живописи.
Справа старинный бельевой шкаф, украшенный ручной резьбой, еще более древний комод с латунными ручками, множеством ящичков и отделений. У окна безвкусная софа, обитая гобеленовой тканью с восточным рисунком, и красно-синими подушками с золотыми кистями. Рядом пара мягких стульев и овальный столик со стеклянной столешницей, на полу пылится пара стаканов и пустая бутылка «Божоле». По стенам вместо картин развешены большие фотографии в пластиковых рамках, в основном черно-белые, сделанные сыном или его знакомыми. В соседней крошечной комнате, с вечно закрытыми окнами, помещалась фотолаборатория Максима, там стоял компьютер для обработки снимков, выполненных в цифровом формате и какая-то другая техника, назначения которой отец Владимир не понимал.
Постояв минуту посередине комнаты, он повесил пиджак на спинку стула, присел на софу и стал задумчиво разглядывать книжные полки.
Отец Владимир давно советовал сыну продать эту квартиру, купленную еще в те времена, когда Максим работал в крупном парижском издательстве и получал приличные деньги. Теперь свободному фотографу, живущему в Париже не более месяца в году, эта недвижимость не по карману. Даже самые поверхностные подсчеты показывали: Максим едва сводит концы с концами и не может вносить высокую квартирную плату и ежегодный трехпроцентный налог на имущество. Еще совсем недавно отец Владимир мало задумывался о финансовых делах сына, теперь эти мысли не давали покоя, просто сводили с ума. Каким-то чудесным образом Максим мог позволять себе быть щедрым, даже расточительным человеком. Судя по одежде, дальним путешествиям, из которых он не вылезал, деньги у него не переводились.