Андрей Троицкий – Москва 1979 (страница 11)

– Хорошие продукты, – сказал дядя Петя. – При жизни она таких даже и не видела.

– Что ж, в этой стране давно так: чтобы хорошо поесть, надо сначала умереть. Пора привыкать. Ты извини, что Галя не смогла приехать. Ее с работы не отпустили. В Пушкинском музее сегодня открытие международной выставки. Никак не могла… А про отца ты сам знаешь – он с сердцем в больнице, уже неделю.

– Знаю, знаю… Это ничего. Главное, – ты пришел.

Дядя Петя сказал, что уж второй час тут стоит, приехал к самому открытию морга, привез теткино коричневое платье, еще белье, нитяные чулки и туфли. Работник морга вещи взял, а про туфли сказал, что они дерьмо, только на помойку. А белых матерчатых тапочек у него нет, хоть за них заплачено, они в комплекте с гробом, цена – тридцать восемь копеек. Надо бы другие туфли купить, новые, время в запасе есть – два полных часа, даже с четвертью. Тут рядом, за мостом через Яузу, универмаг, там женский обувной отдел должен быть.

– Дай-ка…

Борис взял авоську со свертком, развернул газету. Он увидел пару стоптанных туфель со сбитыми каблуками. Кожа потрескалась, одна перепонка оторвалась.

– Действительно, – только на помойку. Ничего лучше не нашел?

– Это и есть лучшая пара, – ответил дядя Петя.

– В таких туфлях только в ад пустят, если хорошо похлопотать. И то по нечетным дням.

Они вышли на улицу, встали у обочины, мимо проехали три такси с зелеными огоньками, но никто не остановился, будто не видели поднятой руки. Четвертая машина притормозила. Борис открыл дверь, сказал, что ехать до ближнего универмага, заплатит два счетчика. Таксист с красной мясной физиономией покачал головой:

– И за три не поеду. Мне в центр.

Наконец, остановился служебный "Москвич" с загадочной надписью вдоль кузова "аварийная". За три рубля сговорились, вышли возле универмага, поднялись по высокой лестнице. В толчее торговых залов нашли обувной отдел, на полках несколько пар войлочных сапог сорок второго размера и боты из резины, похожие на блестящие черные утюги, еще полусапожки, тоже резиновые. Борис пошептался с продавщицей, объяснил, что случай особый, обувь для покойницы, он заплатит, сколько скажут, без торга.

Девушка ушла куда-то, вернулась вместе с пожилой женщиной, заведующей секцией. Та сделала скорбное лицо и сказала, что родственники усопших сюда чуть не каждый день приходят с такими просьбами. Она и рада помочь, но хоть режь, хоть ешь ее, а туфель тридцать восьмого размера все равно нет, даже на складе. Ни черных, ни белых, ни импортных, ни отечественных, – никаких. Ни за какие деньги, хоть за миллион. Но вот добрый совет: если человеку в последний путь нужна обувь, идите в секцию спортивных товаров. Там стоят импортные кожаные тапочки "чешки", ну, в которых девочки на уроки физкультуры ходят. Купите, – останетесь довольны. Они как раз белого цвета, очень аккуратные на вид, надо на размер больше брать, тогда точно налезут.

В спортивной секции Борис повертел в руках пару белых "чешек", вздохнул и пробил в кассе четыре рубля двадцать копеек. Обратно к моргу вернулись на четырнадцатом троллейбусе, Борис вошел внутрь, коротко переговорил с мужиком в рабочем халате. Но тот тапки не взял, мол, сейчас нет времени этим заниматься, одевают другого усопшего, если хотите – ждите, а нет, – сами на покойницу чешки надевайте. Они спустились в подвал, тетка лежала в гробу, уже одетая в темное кримпленовое платье с длинными рукавами.

Мужик в халате получил свой червонец, включил лампу и ушел. Какое-то время Борис возился с тапками, стараясь натянуть их на подагрические шишковатые ноги, шептал проклятия себе под нос и пыхтел от натуги. Надо было на два размера больше брать, даже на три. Хорошо перочинный ножик оказался в кармане. Он распорол по шву задники тапок, кое-как натянул их, перевел дух и пошел наверх.

С поминок Борис вернулся рано, еще засветло, трезвый и злой. Пока шел от метро, промок под проливным дождем. Галя была на работе. Он разделся, помотался из комнаты в комнату. Сел на кровать. У дяди Пети он попросил на память о тетке какую-нибудь вещицу, которую та любила. Но выбрать было не из чего. Дядя Петя полез куда-то в шкаф, достал деревянную шкатулку, на крышке под слоем лака рисунок: два желтых листика.

Борис поставил шкатулку на прикроватную тумбочку, протер ее носовым платком. И подумал, что для дяди Пети теперь начнется другая жизнь, одинокая и тяжелая. Он младше жены на девять лет, тетка не давала ему пить. А дядя Петя, хоть и на пенсии уже второй год, работу сварщика на вагоноремонтном заводе не бросал. Теперь бросит. Сколько он один протянет на копеечной пенсии: год-другой, – не больше. И ничего уже не изменишь, и не поможешь ничем. Борис глубоко вздохнул и заплакал.

Глава 10

Утром в субботу Галя затеяла разговор, наверное, сотый по счету, про кооперативную квартиру, повторила все, что уже было сказано. Провести остаток дней в этой клетушке она не хочет и не может, это даже не квартира, а крысиная нора, темная и душная. Сюда стыдно пригласить приличного человека, невозможно собрать дружеское застолье, места мало, гости натыкаются друг на друга, как слепые щенки, покурить негде, потому что балкона нет. С проспекта Мира днем и ночью слышен гул автомобилей, дышать этой вонью невозможно, Галя мучается бессонницей, но если заснет, ночью разбудят сирены "скорой помощи" или стуки по батарее отопления…

Она уже посоветовалась с одним полезным человеком, он всей душой хочет помочь, это Антон Иванович Быстрицкий – адвокат по гражданским делам, хорошо известный в культурных кругах Москвы, а недавно избран председателем нового жилищного кооператива кинематографистов, строительство дома вот-вот начнется, все документы готовы, списки жильцов составлены. Ну, Борис должен помнить Быстрицкого, в прошлом месяце они встречались в Доме литераторов. Действительно, месяц назад жена затащила Бориса в ресторан, за соседнем столиком ужинал какой-то импозантный мужчина лет сорока пяти в очках с дымчатыми стеклами, модном пиджаке в крупную клетку, при галстуке и золотых запонках.

Еще у него был большой бумажник, плотно набитый деньгами, – эта деталь хорошо запомнилась. Быстрицкий часто вытаскивал бумажник, доставал визитные карточки и совал их всем подряд. Он хотел произвести впечатление утонченной натуры и светского льва, – при таких-то деньгах это нетрудно. Дело портили бегающие темные глазки, запрятанные под густыми бровями и дрожащие влажные руки. Антон называл себя режиссером, хотя не снял ни одного фильма. Видимо, он знал другие, более простые и верные способы скорого обогащения. Рассказывал, будто сам Тарковский, приступая к новому проекту, всегда присылал ему сценарии и спрашивал совета, а с Бондарчуком они друзья детства, хотя в последнее время отношения разладились.

Тогда в ресторане Антон долго шептался с Галей, спустя неделю появился в их доме, осмотрел обе комнаты и кухню, заглянув в туалет и кладовку. Он сокрушенно покачал головой и сказал, что красивая женщине не может жить в таких чудовищных условиях. И еще что-то о женской красоте… А, вот что. Он сказал, что красота – это продукт скоропортящийся, а красивому бриллианту нужна соответствующая оправа. Изрек еще какие-то убогие банальности и ушел.

Галя тогда заявила, что появилась возможность вступить в кооператив кинематографистов, у них есть четырехкомнатная квартира, дорогая, но шикарная, она стоит своих денег. Все абсолютно законно, ведь Борис в каком-то смысле тоже кинематографист. В соавторстве он написал три сценария документальных фильмов об истории комсомольской организации, один сценарий экранизирован, два ждут своего часа. Да, пока Борис не член Союза кинематографистов, но это дело десятое, – так сказал Антон.

Действительно, была такая история, старая, почти забытая – когда-то Борис помогал писать сценарии документальных фильмов об истории комсомола двум парням, профессиональным сценаристам, в титрах фильма "Незабываемые годы" есть его имя. Словом, – можно влезть в кооператив кинематографистов, если быстро раздобыть тридцать тысяч рублей на первый взнос. Сумма астрономическая, но это только на первый взгляд. Надо просто уметь жить, вертеться, – тогда и деньги будут. Галя кое-что соберет у своих друзей. А Борис скоро едет за границу, там купит видеомагнитофон и вещи, которые перепродадут в Москве. Словом, деньги они соберут.

В крайнем случае можно обратиться к отцу, но этот вариант пока лучше даже не обсуждать. Отец не любит помогать детям, – если только бесплатным советом, он старомодный человек и полагает, что деньги людей портят. Вчера вечером звонил Антон, откуда-то он узнал, что на работе Бориса специально для комсомольского начальства распределяют машины: шесть "жигулей" и две "Волги". И Борису ничего не стоит взять любую из этих машин, никакого ажиотажа нет. Все начальники давно купили себе, что хотели. Надо только написать заявление в профсоюзный комитет, – внести деньги и получить "Волгу".

И вот прямо сейчас Антон просит встретиться с Борисом, это займет всего час-другой, есть важный разговор. Кроме того, Антон обещает уже в этом месяце внести их в список кооператива кинематографистов. Надо встретиться и все обтяпать, – важные вопросы по телефону не решают. Борис не стал говорить, что на единственный выходной у него были другие планы, – Галя все равно настоит на своем. Он выругался про себя, набрал номер Антона и договорился о встрече в четыре вечера в пивной на Пушкинской улице. Заведение называли "ямой", – это был старинный подвал под сводчатым потолком, где поставили пивные автоматы и продавали по пятьдесят копеек порции вареных креветок и копченую скумбрию.