Андрей Троицкий – Дневник покойника (страница 2)
– Вы не расстраивайтесь.
– Я держусь, хотя все ночи не сплю, – кивнул Грач. – И о продаже дома пока думать рано. Для начала надо барахлишко загнать. Вон в кладовке пальто висит, новое, ратиновое. Сам бы его носил, но рукава коротковаты. Отец сшил его у одного московского портного за год до смерти. Жаль, пофорсить не успел. Хорошая вещь, такое пальто не стыдно в музее повесить. Да что там пальто… Вы видели большой диван с гнутыми ножками?
– Это какой же?
– Ну, в столовой на первом этаже? На гнутых позолоченных ножках? Старинная историческая вещь, ему лет сто. И обивка даже не прохудилась. Отец любил вздремнуть на нем после обеда. Ну, такой диван любой музей мира украсит. Вы его выставите у себя там в экспозиции, поставите табличку. И напишите, что хотите. Ну, якобы на этом диване Лукин размышлял о судьбах современного театра, его посещали гениальные идеи и все такое прочее. Я дорого не прошу…
– По поводу кресла, дивана и других вещей не было распоряжений спонсора. Думаю, найдется меценат, который согласится приобрести некоторые вещи для театрального музея.
– Меценату без разницы, что приобретать, – заявил Грач. – Этот меценат, может, и в театре был всего пару раз в жизни. Ни черта не смыслит в режиссуре, о моем отце даже не слышал. А все истраченные деньги ему с налогов спишут. Я же знаю всю эту механику, сам бывал за границей. И с иностранными меценатами ведро водки выпил. Они только об одном думают: как им поскорее потраченные деньги вернули.
Дорис почувствовала, как со дна души поднимается муть, застилающая светлую картину природы. Она, подавляя внутреннее раздражение, с трудом находила силы для продолжения разговора с этим мужчиной, слишком самоуверенным и не слишком умным. Она сказала себе, что надо оставаться спокойной и собранной. Впереди много работы, хочется того или нет, кое-что зависит от сына Лукина. Ведь это он, пусть не безвозмездно, разрешил провести в этом доме столько времени, сколько нужно Дорис.
– Люди, которые жертвуют деньги на создание музея, как правило, заядлые театралы, – возразила Дорис. – И еще: государство не возмещает расходы людей, которые занимаются благотворительностью. Меценату списывают с налогов не более тридцати процентов от его затрат.
– Тридцать процентов тоже немало, – в душе Грача окрепла надежда, что дачную мебель удастся продать за хорошие деньги. – Вообще-то говоря, вы приехали вовремя. Я бы мог много ценных вещей могу уступить вашему музею. Ну, раз такой интерес в мире к моему отцу. А то здесь разворуют все, растащат… Тут деревня рядом. Там знают, что известный режиссер дуба врезал. А если человек известный, значит, у него в доме все матрасы деньгами набиты. И подушки тоже. Залезут ночью, сопрут, что под руку подвернется. И дом сожгут. Просто так, ради хохмы. Правда, вечером сюда приходит мужик. Вроде как охранник. И ружье вон в кладовой стоит… Но на одного сторожа надежды мало.
– Ну, не сгущайте краски.
– Я не сгущаю, наоборот… Или еще хуже получится. Какой-нибудь хрен на ровном месте из Министерства культуры вдруг узнает, что к вещам отца проявляют интерес иностранцы. Да еще из американского музея. И решит, что все эти вещи – национальное достояние России. Выпустят соответствующую бумажку. Первым делом запретят вывоз вещей за границу. Меня заставят продать все государству. Разумеется, за сущие копейки. Заберут все до последней пуговицы от штанов. Самое ценное чиновники по домам растащат. А что похуже – мыши на складе сожрут.
Стрельба стихла, когда милицейская машина с синей полосой на кузове, перескочила неглубокую канаву, полную дождевой воды, ударила передком в штакетник забора. И, разломав доски и перекладины, остановилась наискосок от деревянного дома. Застекленная веранда и три окна, в которых горел свет, смотрели на дорогу. В этом неярком свете можно различить пару молодых деревьев и кусты роз перед входом.
На ступеньках крыльца лежал милиционер в расстегнутом кителе, одна рука завернута за спину, вторая выброшена вперед, будто он хотел что-то схватить, но не смог дотянуться. Простреленная фуражка валялась на площадке перед домом, вымощенной искусственным камнем. В двух шагах от фуражки лежала на боку здоровая серая собака, кажется, немецкая овчарка. Она была еще жива, шевелила передними лапами и тихо скулила.
Фары погасли. Три милиционера выбрались через правые дверцы и, присев на корточки, укрылись за машиной и проверили оружие. Моросил дождь, где-то далеко за лесом грохотала гроза, озаряя горизонт всполохами молний. И темный небесный свод дрожал, готовый расколоться и рассыпаться, словно битое стекло. Со стороны дома ударил выстрел, сверкнула далекая молния, эхом отозвался удар грома за лесом. Вторая пуля, выпущенная из крупнокалиберного карабина, пробила переднее колесо машины.
– Вот черт, – прошептал милиционер-водитель, совсем юный парень, отпустивший для солидности усы.
Другой милиционер, лейтенант Суворов, начальник поселкового отделения милиции, имевший под началом восемь милиционеров, если считать вместе с ним, напряженно ждал. Он вытянул голову на длинной шее, словно прислушивался к мелодии, что передавало радио в машине. И боялся пропустить любимый музыкальный момент. Лейтенант не был трусом, но не был и великим стратегом. Если быть честным, минуту назад он отдал не самый умный приказ. Идея сломать забор, въехать на участок на машине, а потом, используя эффект неожиданности, сходу ворваться в дом, – оказалась неудачной. Мотор старого «уазика» заглох.
– Господи помоги, – прошептал водитель.
– Заткнись, – ответил лейтенант. – Ты что, в церковь приперся? Или куда?
Лейтенант плюнул на мокрую траву. Он обдумывал ситуацию, прикидывая, что делать дальше. Из всех вариантов больше всего нравилось отступление через пролом в заборе. Правда, отступая, они окажутся в зоне обстрела этого проклятого убийцы, который уже положил двух милиционеров. И, кажется, не хочет успокаиваться. Если выбраться за забор, в спасительную темноту, можно по мобильному телефону вызвать тех трех милиционеров, что сегодня выходные. А потом связаться с районным центром и попросить подкрепление. Правда, когда подкрепление доберется сюда, все уже кончится. Вопрос только один: кто кого прихлопнет?
Пули просвистели над капотом. Лейтенант вжал голову в плечи и подумал, что хорошо еще в баке бензина только на донышке. Но от этого не легче. Через пару минут стрелок превратит в решето эту таратайку, подберется ближе…
– Надо уходить, – оглянувшись, сказал Суворов. – Организованно. Ползком. Из карабина он нас всех тут… Сначала вы вдвоем, а потом уж…
– Он нас перещелкает, пока мы ползать будем, – сказал человек, до этой минуты хранивший молчание.
Он был одет в серый гражданский костюм и занимал место между двумя милиционерами в форменных кителях и фуражках. Это был Юрий Девяткин, майор милиции из Главного управления внутренних дел Москвы.
Его занесло сюда недобрым ветром в недобрый час. Сегодня утром в убойный отдел уголовного розыска поступила оперативная информация, что в поселке Сосновый, в доме одного из местных уголовников, скрывается от милиции вор рецидивист Константин Прохоров, совершивший побег из мест лишения свободы. Информация надо было проверить. Девяткин мог отрядить в Сосновый одного из оперативников.
Но подумал, что сегодня пятница, впереди вечер, наполненный жарой и духотой раскаленного солнцем города. Можно, конечно, отправиться домой, в крошечную холостяцкую квартиру, из окон которой открывается захватывающий вид на темный двор и стену противотуберкулезного диспансера. Он включит вентилятор и заснет в кресле у телевизора. Другой вариант: пропить немного денег в ближайшей пивной. Но можно съездить за город, в этот самый поселок, отвлечься от дел и подышать свежим воздухом.
По пути, уже в электричке, он заметил, что погода изменилась. Духоту и жару разогнал северный ветер, стал накрапывать дождь.
Лейтенант Суворов, начальник местного отделения милиции, сказал, что вор рецидивист Прохоров в поселке не замечен.
– Чья-то шутка, – добавил он. – В наших краях одна мелочь проживает: хулиганы, самогонщики, мелкие воришки. Что тут Прохорову делать?
Девяткин спустился в подвал и стал изучать картотеку лиц, стоявших в поселке на милицейском учете. Лейтенант Суворов тем временем согрел чайник, выложил на стол пачку печенья и растаявшую от жары карамель в цветных фантиках. Своей заветной минуты в холодильнике дожидалась бутылка водки, соленые огурцы и кусок ливерной колбасы. Профессиональная интуиция и что-то неуловимое во внешности самого московского майора подсказывало: этот выпивкой не побрезгует. Может, еще и за второй бутылкой придется ехать.
Но тут ожила рация, и все планы рухнули, а бутылка осталась нераспечатанной. Прапорщик Седов доложил, что из патрульной машины, слышны одиночные выстрелы. Похоже, бьет карабин или винтовка. Через минуту экипаж машины прибыл на место. Лейтенант хотел о чем-то спросить командира патруля, но вместо этого сказал:
– Какой там карабин… Наверное мальчишки петарды взрывают.
Но рация молчала. Тогда лейтенант крикнул милиционера-водителя Суворова и приказал заводить «уазик». Девяткин увязался следом.
Дорис поднялась наверх в кабинет Лукина и плотно закрыла за собой дверь. Это была большая комната, двумя окнами выходящая на реку. Вдоль торцевой стены проходил длинный широкий балкон, откуда открывался вид на луг и дальний лес на этой стороне реки. Внизу ветер теребил кроны молодых яблонь, посаженых Лукиным. Возле перил стояла пара пластиковых стульев, кресло-качалка, круглый столик со стеклянной столешницей. Когда Лукин последний раз был в Нью-Йорке, он рассказывал Дорис, что эскизы декораций к спектаклю «Дядя Ваня» по Чехову и костюмы героев он рисовал на дачном балконе. Сначала делал наброски карандашом, затем раскрашивал рисунки цветными мелками или акварелью.