Андрей Троицкий – Американский брат (страница 7)
Он прошел коридором, застеленным зеленым с золотыми прожилками ковром, постучался в дверь матери. Никто не отозвался, тогда он толкнул дверь и вошел без приглашения. Слышно, как в ванне работает фен. Джон прошел в комнату, поставил на стол горшок с цветами. Здесь ничто не напоминало о том, что находишься в доме престарелых больничного типа. Настоящая частная квартира, семейное гнездышко, уютное и чистое. Мебель, серванты, горка с фарфоровыми безделушками, диваны и телевизор, перевезли из дома матери. На обеденном столе семейный альбом, – мать любит разглядывать фотографии, но часто не может вспомнить, кто есть кто, путает внуков и детей, иногда себя не узнает.
Слева по коридору еще две комнаты, спальня и комната отдыха. Справа кухня, где никто никогда не готовил еду. Завтраки, обеды и ужины приносит горничная. Мать в длинном синем халате, разрисованным морскими звездами, вышла из ванной, на ходу поправляя еще влажные волосы. Она похудела, но выглядела неплохо, осмысленный взгляд и здоровый цвет лица. Застыла на минуту. И так стояла, прикрывая рот ладонью, словно вспоминала, кто пришел, а вспомнив, бросилась к сыну, повисла на плече.
– Томас, как рада… Я ждала тебя вчера до самой ночи. Почему ты не позвонил?
– Мама, я Джон.
– Прости, Джон. Господи, как урчит твой живот. Ты ничего не ел?
– Не беспокойся, я сыт.
На запястье пристегнут браслет, напоминающий электронные часы, если больной выскользнет из здания и уйдет, его будет легко найти по сигналу, который передает маячок. Мать прижималась к нему, гладила по спине. Здесь всегда одно и то же, она путает его со старшим братом, иногда с покойным мужем.
– Прости. Как ты вырос, Джон. Господи, неужели ты до сих пор растешь?
– Я так не думаю.
– Когда человек растет ему надо лучше питаться. Ты принес мне торт?
– Только цветы. Доктор не разрешает сладкое.
Они сели в кресла на балконе, сверху отличный вид: справа дубовая роща, слева искусственный пруд с водопадом и поле для гольфа.
– В детстве ты хорошо играл на гитаре, – сказала мать. – Скажи, сейчас ты упражняешься. Чтобы хорошо играть, все время надо заниматься. Десять часов в день.
– На гитаре играл не я, наш сосед. Такой рыжий мальчишка.
– Да, да… Чтобы чего-то добиться, ты должен заниматься каждый день. Когда у тебя концерт? Я должна присутствовать. Ты пригласишь меня?
Господи, что ответить? Он потер пальцами лоб.
– Конечно, приглашу.
– Пожалуйста, место в первом ряду. А лучше в ложе, той самой, что ближе к сцене. Ты сможешь устроить мне ложу?
Всю жизнь мать прожила в крошечном городке, где был единственный очаг культуры – небольшой кинотеатр на главной площади. В театре она была несколько раз, когда с мужем ездила в Нью-Йорк и Чикаго. Так откуда тогда появились эти странные фантазии о ложе?
– Смогу. Не беспокойся.
– Скажи: это дорого, ну, держать меня здесь.
– Не думай об этом. Как ты себя чувствуешь?
– Что? Когда ты был маленьким, у тебя все время дулся живот. Он становился таким огромным, как арбуз. Даже смотреть на него было страшно. Казалось, что ты взорвешься прямо у меня на глазах. Из живота выходили газы. Обычно это случалось по ночам. У тебя с Джоном была одна спальня. Он жаловался, говорил, что ему нечем дышать. Да, ты мог обкакаться…
– Ты путаешь. У меня не было проблем с животом.
Он смотрел вдаль, на низменность, за которой видна Миссисипи. Река блестела под солнцем, словно стальная змея. Встречу с матерью, их разговоры он представлял себе как-то иначе, без этих болезненных фантазий о животе и гитаре. Впрочем, все это не имеет значения, через десять минут она забудет, о чем они говорили, забудет, что приходил сын. Ужасная болезнь. За что Бог наказывает человека. Сначала делает ему щедрые подарки, – жизнь, здоровье, молодость, счастье, любовь, – а потом все забирает обратно. Это жестоко, несправедливо, это больно, но так уж все устроено на этом свете, – сначала все, а потом ничего.
– Мне не разрешают выходить из здания. Они говорят, что я уйду неизвестно куда и потеряюсь.
– Ничего, потерпи, – сказал Джон. – Скоро я вернусь. И уже никуда не уеду. Мы будем ходить к реке. Каждый день. И долго гулять. Там есть дорожка и стоят лавочки, чтобы люди отдыхали. Долго-долго будем гулять и вспоминать старую жизнь. Мы возьмем с собой бутерброды и кофе в термосе. И уйдем очень далеко.
– Запомни: когда живот вздувается, ты все рано должен себя контролировать. Наверное, твоей жене не нравится, когда тебя дует ночами.
– Мама, с женой я давно развелся. А газы меня не мучают.
Мать замолчала. В эту минуту лицо как-то изменилось, просветлело. Показалось, что к ней вернулась память.
– Томас обещал забрать меня отсюда. Он купил роскошный дом в Майами. А я всю жизнь мечтала погреться на солнышке. Жить там, где нет пасмурных дней. Где вечное лето. Он сказал, что я буду с ним вместе, в его новом доме. Все вместе, одной семьей. Где он сейчас?
– Он работает в Москве. Сейчас он занят, но скоро освободиться. И сразу же приедет к тебе. Заберет отсюда, если ты этого захочешь, и вы вместе отправитесь к нему. Том скучает по тебе. И просит прощения за то, что не смог приехать. У него очень много дел в последнее время.
– Ко мне приезжала, – мать стала щелкать пальцами, вспоминая имя внучки, – Приезжала, ну, как же ее… Моя внучка. Как же ее? Такая высокая и худая. С длинным носом. Перл, вот как. Она очень хотела, чтобы мы жили вместе. Но как это все утроить?
– Не волнуйся. Как-нибудь устроим.
– Я долго решала, что делать с домом. Наверное, его надо продать. Как ты думаешь?
– Возможно. Как хочешь.
– Ладно, Джон, иди. Тебе надо отдохнуть перед завтрашним концертом. Иди… И не забудь прислать приглашение.
– Я еще посижу. Нам некуда спешить.
Разговор продолжался около часа, вопросы, что задавала мать, время от времени повторялись. Джон подумал, что болезнь берет свое, улучшений не заметно. Прошлый раз мать его узнала с первого взгляда. Не приходилось повторять одно и то же по нескольку раз, худо-бедно память удерживала информацию. Может быть, это ухудшение – временное, так бывает. Через неделю или через месяц станет лучше. Он перелистал немало медицинских журналов, и врач говорила, что на начальной стадии болезни память может вдруг ухудшиться, – но это не надолго. Они попрощались, Джон поднялся, обнял мать, провел рукой по ее спине, – и сердце больно сжалось, – такая она худая и маленькая.
Глава 7
Мужчиной, который подсел к охраннику частной фирмы Кротову и попросил его за приличное вознаграждение открыть ворота, когда подъедет белый "форд", оказался уголовный авторитет Николай Айвазян. Он же Борис Азизов, он же Эльдар Дроздов, он же Михаил Кацман. В местах лишения свободы побывал семь раз, но особо тяжких преступлений на нем нет. Сидел за подлог, незаконное предпринимательство, подделку векселей, кражу личного имущества, а также многоженство, вымогательство, умышленный поджег административного здания и доведение человека до самоубийства.
Айвазян ни от кого не прятался, поэтому найти его оказалось легко. Его взяли на квартире сожительницы, некоей Тамары Паниной, известной скупщицы краденого, и доставили во внутреннюю тюрьму ГУВД. Айвазян оказался человеком очень вежливым, с хорошими манерами, держался спокойно, с чувством собственного достоинства. Одет в приличный темно-синий костюм тонкой шерсти, ногти с маникюром и модельная стрижка. На висках благородная седина, очки в золотой оправе. Девяткин поговорил с ним о капризах погоды, плохой работе общественного транспорта и перешел к делу, задав несколько вопросов. Айвазян ответил, что произошла ошибка, гражданина Кротова, сотрудника частного охранной фирмы "Гарант" он, к сожалению, никогда не встречал, затем попросил вызвать адвоката и замолчал.
Девяткин пошел напрямик: если уважаемый господин Айвазян будет играть в молчанку, придется попортить его костюм и прическу. И причинить много других неудобств. Один гражданин, буквально на днях, прямо в этой комнате, на этом самом месте, неудачно упал с табуретки, сломал себе позвоночник и был отправлен не в камеру, а в морг. Тут дверь следственного кабинет открылась, из коридора вошли два дюжих молодца, похожих не на полицейских, а на бандитов. Один поставил в углу огромное, – литров на сорок, – ведро с водой.
– Сейчас не сталинские временя, не тридцать седьмой год, чтобы взять и замордовать человека на допросе, – ответил Айвазян, голос его звучал тускло, неуверенно. – Сейчас вам это с рук не сойдет… Не то что раньше…
Он сидел в драматической позе: поставил локоть на стол и обхватив лицо ладонью, симулируя работу мысли и душевные терзания. Тайком поглядывал на ведро, полное несвежей воды и думал, что для начала громилы, топтавшиеся возле двери, несколько раз утопят его в этом ведре, потом вернут к жизни и снова утопят. Эта мучительная процедура может продолжаться довольно долго.
А что случится потом? Ему отобьют почки. Но и это будет лишь разминкой, прелюдией к настоящей звериной расправе. А дальше, дальше? Айвазян слышал о Девяткине, что он человек честный, с принципами, пообещал – сделает. Украдкой перевел взгляд, увидел, лицо Девяткина, – напряженное, глаза сузились в злом прищуре, левое веко подергивается. Это неожиданное наблюдение напугало Айвазяна больше, чем ведро с водой и два амбала в спортивных костюмах.