Андрей Томилов – Последний костер (страница 2)

Охотник лежал на лабазе, затаив дыхание. Хотелось курить. На лес опускались густые сумерки, по распадку плавился, цеплялся за кусты и траву густой туман. Где-то в недрах этого тумана тихо шуршал стылый ключ. И чем гуще становились сумерки, тем слышнее становился ручеёк.

Мошка жгла лицо и шею, но шевельнуться, провести ладонью по бороде нельзя, – где-то недалеко топтались матки, – изюбрихи. Мефодий знал об этом, слышал их, чувствовал. Он непроизвольно раздувал ноздри и медленно втягивал в себя сырой предночной воздух, – пытался уловить запах выжидаемой жертвы. Козочка тоже учуяла зверей более высокого ранга и тенью исчезла в наваливающейся темноте.

Мефодий изготовился к стрельбе. Он знал, что сейчас они появятся:

– Матки же, у них ума не хватит темноты ждать. Другое дело бык.

Да, пантача взять куда труднее. Тот вдесятеро осторожнее. Темнá ждет вдалеке от солонца, только потом, еле двигаясь, пробирается к заветному лакомству. И то не сразу лезет в грязь, а подойдет под лабаз и стоит какое-то время, прислушивается. А над ним мошки, комара, – тучи! И все они на охотника бездвижного наваливаются. Не выдержал, шевельнул рукой, и всё, как не было пантача.

Даже не увидел Мефодий, как три матки оказались на солонце, в самом центре. Да и не мудрено, – тени лесные уже смешались местами с теменью подположной. Есть такое понятие, – под пологом леса всегда темнее, даже в солнечный день, а уж ночью…

Заметил движение, когда одна матка голову подняла. Тут как просветление в глазах случилось, сразу всех увидел, – стоят, жуют, в самом центре. В крайнюю стволом навел, под лопатку, – молодая коровёнка. Разорвалась тайга от выстрела пополам. Даже туман, кажется, дернулся и присел на мгновение, потом снова поплыл, поплыл вслед за улетающим эхом, вслед за удаляющимся треском сучьев под копытами насмерть перепуганных зверей.

Мефодий послушал далекое эхо выстрела и мельком подумал, что завтра будет хороший день, чистое эхо. В грязи уже затихала матушонка.

– Ну, вот и славно, вот и опять с мясом. Слава тебе, Господи.

Часть II

Мартыновское лето короткое. Быстро прокатывается, хоть и буйно, – на то и север.

Пронеслось и это, с его заботами огородными, сенокосом и заготовками на зиму. Полетели листочки желтые с березок, осинник раскрасил свои платьица в пурпурные цвета. Воды в речке поубавилось до нижней отметки. Мужики колдобились с осенними заездками.

У Мефодия душу поджимать стало. Как вроде кто-то большой и сильный с боков сожмет, аж дух остановится, потом опять отпустит. Это каждую осень так, когда лес цвести начинает. В предчувствии охоты это, дух – то захватывает.

Ещё совсем юнцом пристрастился он к тайге. Отец с дедом пристрастили. Ох, знатные таёжники были. Плашники держали самые длинные, да мяса поболе других добывали. А дед, тот вообще охотник. Он по молодости в якутах жил, рассказывал, как на соболей хаживал. Вот зверь-то ценный.

Мефодий еще летом нащипал лучины и аккуратно развесил ее пучками под тесовым навесом – для полной просушки. Теперь же собрал и сносил домой, сложил за печь. Одну лучинку выдернул, вставил в держак и, улыбаясь, запалил. Хорошо горела лучинка, без треска и не коптила. Ладно будет вечерять Акулька, в тепле и свете. А керосин дорогой, его только на праздники.

…Перед самым ледоставом Мефодий, как и другие заречные охотники, добром всё уложил в лодку, – скарб, припасы, одёжку, в нос усадил и привязал накоротко рослого кобеля, поцеловал жену и Ванятку. Чуть задержался, окинул взглядом Низовскую улицу, осенил себя крестом и взялся за шест.

От резких и сильных толчков лодка легко скользила по мелководью, навстречу остывающим струям горной реки.

Отмахав верст десять, Мефодий добрался до устья своей речки – Черепанихи. Небольшая речка, но страсть как заломная. На каждом повороте набито деревьев выше дома, и старых, совсем трухлявых, и совсем свежих, только что вывернутых с корнем.

На чуточном костерке взбодрил чайку, погрел кишки, отвалился на камешник отдохнуть, на обеденном, ещё ласковом солнышке. По Черепанихе подниматься было куда труднее, чем по Киренге. Часто приходилось выпрыгивать в ледяную воду и проводить лодку вброд, с трудом удерживая её, груженую, на упругих, прозрачных струях. В подперекатных ямах шарахались в разные стороны от лодки покатные¹ харюза и важно отходили ленки.

Зимовьё стояло на высоком берегу и слеповато посматривало на реку малюсеньким оконцем сквозь поднявшийся чуть не до самой крыши осот и бурьян. Мефодий обошёл вокруг зимовья, убедился, что всё в порядке, и стал выгружаться.

Зимовья, это и второе, в самой вершине реки, рубили ещё отец с дедом. Зимовья были крепкие, добротные, но построены на старый, кержацкий манер, – без дверей. Вместо двери делали лаз, – в нижнем венце вырез. Попасть внутрь можно было только ползком.

Изнутри лаз закладывался обрубком бревна, прикрывался какой-нито тряпкой и всё. На все четыре стороны рубились бойницы, маленькие дыры, в которые можно было просунуть ружьё. Всё это делалось лишь с одной целью, уберечься от этой пакости, – от медведя.

Медведь в этих краях был единственным неприятным сюжетом в жизни таежников. Били, конечно, они их и с удовольствием били. Вон у Мефодия отец, почти что сорок штук взял за свою жизнь. Да и сам Мефодий уже трижды испытал удачу. Но это одно дело, когда ты сам охотишься на него. А если он начнет на тебя охотиться, да еще не днем, а ночью, да не приведи Господь.

А случаи такие были, и не раз. Вот и строили зимовья добротные, надёжные, пусть даже не совсем удобные. Да и привык уже охотник к своим зимовьям, сроднился с ними, тянуло сюда по осени так, что сил никаких не было. Любил.

Начало сезона проходило в обычных заботах. Нужно занести кое-какие харчишки в дальнее зимовьё, рыбки поймать, дровишек наготовить, плашник поправить. Между делом стрелял белок, через день по одной, определял скоро ли выкуняет, когда плашник поднимать.

Снежок уже раза два выпадал и снова таял. Но зима все-таки брала своё, подмораживало, в тени забелели проплешины. Начались работы на путиках.

Однажды встретил след волка, похоже, тот прошёл поперёк участка ночью. Шёл, не останавливаясь, широкой рысью. Проводив след до реки, где серый без задержки, через залом, ушёл за границу участка, Мефодий повернул в обратную сторону, направился к зимовью.

След волка невольно напомнил ему события двухлетней давности. Тоже была осень, только поздняя и более слякотная. Белка была совсем не выходная, работы никакой. Решил тогда Мефодий сходить к соседу, – друзья они были. Да и приглашал тот его давно уже. А тут и повод был, бражка подошла, ядреная получилась. Собак хотел было оставить, привязать к зимовью, потом передумал: вдруг разгуляюсь.

Раненько утром загрузил жбанчик на панягу, гаркнул собак и ломанул прямо от зимовья в хребет. На участке у друга он не бывал никогда, но по рассказам того представлял, где примерно искать зимовье.

– Да и что там искать-то, в лесу же, не в городе, это там блудануть можно запросто, а здесь тайга, – считай дом родной.

Перевалил хребет, скатился в чужую сторону, прошёл распадком и уже стал подниматься в другой хребет, когда недалече враз забухали собаки.

– Однако сохатку приперли, – решил охотник.

Скинув панягу с бочонком, Мефодий легко перепрыгивал через колоды. Не добегая собак, поостерегся, ружье приготовил.

Матуха стояла возле вывороченного ветром дерева, прижимаясь задом к корню. Иногда кидалась вперед, но здесь же отступала от наседавших собак и занимала прежнее место. Охотник легко подкрался и с одного выстрела свалил сохатого. Собаки здесь же кинулись в сторону и заорали снова. Там оказался бычок, ненан. Пришлось и его добыть.

Обрабатывать, делать лабаз, затаскивать туда мясо, – работы много, на весь день. Надо было вернуться в свое зимовье, а Мефодий всё–таки пошёл дальше. Да ещё кусок мяса прихватил с собой, да печёнку, на закусь. Погода снова испортилась, пошел снег с ветром, быстро вечерело.

Выйдя в пойму ключа, где по предположению должно быть зимовье, охотник поправил за спиной увесистую поклажу и направился вниз по течению.

Кобель вдруг насторожился, поднял шерсть на загривке торчмя и, напружинившись, пристроился за хозяином. Сучонка же, как бежала далеко впереди, так и прибежала прямо в пасть волкам. Она даже не успела развернуться, лишь истошно заорала, когда с трех сторон на неё набросились волки.

Душераздирающий крик погибающей собаки резко оборвался. Мефодий всё понял. Он прибавил ходу, но не для того чтобы спасать собачку, ей уже ничем не поможешь, а лишь для того, чтобы хоть найти место, где она погибла, пока ещё не совсем стемнело. Кобель шагал сзади, не отставая ни на шаг.

Спутанные следы волков уходили чуть в сторону, по ним и пошел Мефодий, и вскоре вышел к месту трагедии. На взбитом снегу остались пятна крови, да кое-где валялись клочки шерсти. Он стоял и смотрел на место страшной расправы, когда за спиной, кажется, совсем рядом, раздался надсадный, хриплый волчий вой.

Здесь же, с боков враз завыли ещё два волка, только без хрипотцы. По спине пробежали мурашки. Кобель прижимался к ногам и мешал шагать, потихоньку ворчал. Мефодий навел ружьё в сторону замолкающего воя, оттянул затвор и выстрелил. Пламя, вылетевшее из ствола, ослепило, а эхо, дюже короткое, указало на то, что ветер стих и началась ночь.