Андрей Томилов – Гришкина война (страница 1)
Андрей Томилов
Гришкина война
Гришкина война
На историческую достоверность не претендую.
События, о коих пойдёт речь, случились в самом начале века. Нет, не этого века, а ещё только прошлого. Да, прошлого. Примерно было это в 1908 году, это самое начало истории. Самое начало.
Так вот. В том году в городе Москве случилось страшное наводнение. Москва-река так вспучилась, так раздобрела, что силу набрала неимоверную. Несла в своих водах, дюже грязных и рыжих, целые деревья, кусты, выдранные с корнями, несла и утварь разную, типа столов и стульев, бочек и лоханок, дров целые поленницы, и даже пролётки и кареты целиком. Да и трудно перечислить, что можно было усмотреть в стремительном течении разбушевавшейся реки.
Что уж там говорить о какой-то утвари, уносимой течением, если и по сей день то наводнение считается самым большим, самым сильным за всё время наблюдений. Вода в то время в Москве-реке поднялась на восемь метров выше постоянного летнего уровня. На набережной у Кремля её слой доходил до двух метров и даже выше. Этим наводнением было затоплено шестнадцать квадратных километров территории города.
Толпы народа хлынули к самой кромке, к самой воде, и шумели, двигались в ту и другую стороны, волновались, как и сама вода. Кто-то, выражая восторг, дивясь буйной силищей, просто кричал, широко открывая рот, размахивал при этом руками, словно уже плывёт в этих бурных потоках, беснующихся рядом. Кто-то, замерев на месте и, проникнувшись ужасом от вида такой необузданной мощи, просто скулил, закусив ворот тужурки. Другие же, поддавшись влиянию толпы, шарахались, то вниз, к самому урезу бывшей набережной, теперь уж совсем скрытой под мутными потоками, то тут же поворачивали, словно по команде, и бежали вверх, туда, к мосту, который уж едва сдерживался от сильного, настойчивого течения, едва сдерживался, чтобы не разрушиться и не исчезнуть в этих, всё поглощающих, бешеных потоках. Так и хочется сказать: толпа колобродила.
Какой-то гражданин, с виду приличный, размахивал шляпой, постоянно взъерошивал свои волосы, и выкрикивал осипшим голосом, что мимо, в куче мусора и тряпья, пронесло женщину. Уж вроде и бездвижную, но пронесло же, пронесло. Его мало кто слушал, с большим удивлением, с интересом смотрели на сердитую, напористую воду.
Вот. Что же ещё случилось в этом году? Ах, да. В июне этого года рванул Тунгусский метеорит.
Так рванул, так рванул! Взрыв, по мнению учёных, произошёл на высоте около восьми километров над тайгой. Взрывная волна была такой силы, что обошла земной шар несколько раз. Небо над Атлантикой светилось несколько дней. А потом ещё несколько дней люди тыкали в небо пальцами, указывая на светящиеся облака.
По городам и весям появилось много гадалок и предсказателей, колдунов. Все они, словно сговорились, твердили о близком конце света, о провинности человечества перед Богом, за что и последует неминуемое наказание. Доносились слухи, многократно преувеличенные, о каких-то беспорядках, бунтах в далёких столицах, в неведомых городах. Не один раз прилетали слухи, что близок конец царю, что, будто бы его уже скинули с престола.… Или только собираются скидывать. Но слухи верные, божились, что верные.
Все эти слухи заставляли волноваться людей, сворачивали набекрень мозги простым работным людишкам по городам, и, тем более, простым сельским жителям, мужикам, да бабам.
А ещё…. Ах, да. Ещё в одном Зауральском селе родился крепкий, сбитый ребёнок, который после шлепков бабки повитухи, так и не заплакал, только кряхтел и хотел вырваться из старческих рук. Да. Однако по некоторым данным паренёк тот родился года за три до описанных событий. Ну, да пусть, родился и родился. И, слава Богу. Может он действительно в этот год родился, когда и наводнение, когда и метеорит, а может, правда раньше, теперь уж не упомнить, – давно это было. Давно.
Назвали его Гришкой. Как повитуха сказала, – варнак, однако, родился. Мать Гришкина, была женщиной тихой, хоть и крепкой телом. Ни единожды была бита мужем. Но обиды не держала, считала, что это правильно, что муж должен бить, что не битая баба, это и не баба вовсе. Если муж бьёт, – значит, любит, это и есть житейское счастье.
Была она батрачкой и о другой доле не мечтала, не помышляла даже. С самого малолетства знала, что её дело в этой жизни, это работать на хороших людей, да, когда время придёт, детей рожать. Рожать столько, сколько Бог даст, да муж заставит.
Так и жила. Ни о каких проблемах и не думала, голову не забивала. Если нужно решить какую-то проблему, муж решит. Он голова, он хозяин, он Муж.
Муж, это значит, отец Гришкин, Иван Андреевич, тоже с малых лет был приучен батрачить. А что, работа есть работа. Кем бы ни работать, лишь бы это позволяло обеспечивать себя и тех, за кого ты в ответе. Вот и работал Иван батраком у местного хозяина. Работал и не жаловался. А в последнее время хозяин как-то приблизил к себе, не то, чтобы слабину дал, но лишнюю меру зерна за усердие насыпал. Да и медяков, другой раз, сыпанёт полгорсти. Можно жить. Можно.
Как-то случилось, что Баландин, это у кого половина деревни в работниках была, на кого и батрачили от мала до велика, под вечер велел Ивану пролётку заложить. Тот исполнил. Сели, поехали. В соседней деревне, она Логовушкой прозывалась, у лавки остановил. Хозяин сам сходил, чего-то купил. Снова уселся в пролётку, ухмыляется. Иван заметил, что из сумки горлышко бутылочное торчит, в сургучной шапочке. А сама бутылка толстого стекла, – дорогое вино.
Поехали в другой край деревни, к самому берегу Миасса. Проулок крутой, конь храпит, сдерживая пролётку. Остановились против одного дома. Баландин усы разгладил, говорит:
– Ты, вот что. Езжай на берег, там подожди, сам к тебе приду.
И скрылся в калитке. Иван на берег выкатился, коня за прясло привязал, прогуливается, смотрит, как пацаны с удочками вдоль берега толкаются. Ветку полыни сломил, от комаров отмахивается.
Миасс упруго и напористо катил свои нескончаемые воды, в те годы он был красивой, полноводной рекой, где и рыбы водилось вдоволь, а берега были кормные по-своему. Травостои на заливных лугах очень богаты и обеспечивали сеном всех, кто селился вблизи этой реки. В лесах полно грибов, да ягод разных. С обрывов, в низком поклоне, расчерчивали воду плакучие ивы. Иволги по всей ночи заливаются, уж так заливаются, что и соловьёв глушат. А те ещё пуще стараются, трели разные высвистывают, мир славят. Благословенный мир.
Совсем стемнело, когда хозяин, хорошо пьяненький, появился возле пролётки. Иван помог ему забраться и только спросил:
– Домой?
Хлестанул вожжами, разворачиваясь в темноте, давая волю коню, в правильном выборе дороги. Сплошная темень, кромешная. Теперь тот сам должен найти эту дорогу, в сторону дома. Баландин бурчал, удобнее укладываясь:
– Ты, вот что. Ты рот попусту не открывай, не болтай, куда меня возил.
Так и стал Иван Андреевич возить хозяина в соседнюю деревню, не часто. Иногда видел в том домике, в оконце, миловидное женское лицо. А коль язык умел за зубами держать, то жить стало ещё легче. Попал хозяину в милость.
А Гришка, тем временем, подрастал. Почти с первых дней, после рождения, он был определён под опеку старшей сестры, Нюрки. Нюрка была девица хваткая, боевая, несмотря, что ей всего-то исполнилось шесть годочков.
– Не буду я с ним водиться! Он задавится мокрухой, а вы потом меня убьёте.
Иван Андреевич поднёс к самым губам дочери здоровенный, волосатый кулачище и рявкнул так, что девочка сразу захотела в туалет:
– Будешь! Как миленькая будешь! А ежели что случится с парнем, тогда точно прибью! Прибью!
И всё. Обревелась, конечно же, но это лишь для порядка. Стала Нюрка для Григория и кормилицей и поилицей. И моет, и пелёнки стирает, и соску самодельную одной рукой придерживает, чтобы не удавился малец. Мокруху сама же и варила, когда крупа была, сдабривала молоком, заворачивала в марлю и давала брату, вместо соски. Когда каши не было, жевала хлеб, мелко нажёвывала, сплёвывала в чашку, снова сдабривала молоком и опять в марлю. Главное, чтобы не орал. Если не орёт, если спит, значит сытый и нянька хорошая. Или репы пареной натолкёт, разведёт молочком до вида кашицы, снова в марлю, и соси. Гришка сосал, чавкал во весь рот. Только и смотри, чтобы не затянул весь квач в горло, – подавится.
Вечером приходила с работы мать и совала сыну титьку. Но молоко уже успело перегореть и, тот чмокал впустую. Начинал громко вякать. Мать нервничала, совала ребёнка обратно на руки Нюрке и бежала по хозяйству. Так и вырастила себе брата.
Уже в четыре года она таскала его на Миасс, где плюхалась на отмели. Затаскивала и его, оба смеялись при этом раскатистыми колокольцами.
Сверстницы звали Нюрку в общий хоровод, звали играть в бабки, или в чехарду.
– Дай ты ему маку, да и пойдём играть.
Нюрка поначалу сомневалась, но желание погулять с подружками пересилило, и она действительно стала подкармливать брата. Выбирала более крупные головки, более спелые, трясла из них ещё сыроватые зёрнышки и кормила Григория. Он становился спокойным, каким-то валовым, а потов и вовсе, засыпал. Нюрка укладывала его где-то в сторонке, прикрывала косынкой и убегала к подружкам.