Андрей Титов – У-мир-рай (страница 4)
Всю следующую неделю – безмятежность. Ни снов дурацких, ни жалоб на текущую воду, ни звонков, ни гостей. Оставили всё в покое, и вот оно счастье. Той бабе, которая подсказала круг солью начертить, бутылку коньяка купила в благодарность. Пару раз укорила Диму, что он в её способы не верил. «Видишь же, попросили тёть Клаву, она по-доброму и вышла. А ты сразу же, квартиру менять, квартиру!». Дима не соглашался, но и не возражал, да и с обменом поуспокоился, больше никуда не ходил.
В четверг забрали Софью из интерната. Девчонка радовалась, играла с братиком – тому тоже веселье. На выходные всей семьёй выбрались в парк культуры и отдыха. И на лошадках покатались, и на цепных каруселях. Визгу-то было! Вечером смотрели КВН. Софья, где поймёт, где не поймёт, а все равно гоготала. Артём смеялся над тем, как хохочет сестра. Галя с Димой тоже больше потешались ребятам, чем шуткам. Счастливая семья. Так бы и до старости!
В понедельник Галя ушла к себе на «Эмальпосуду», Дима тоже рванул в гараж, к завтрашнему рейсу готовиться, Софью с Артёмкой оставили дома. На обратном пути с работы Галя коробку конфет «Ассорти» купила. Завтра Софью обратно в интернат сдавать, надо напоследок порадовать. За одним столом почаёвничать, дружненько.
Метров за пятьдесят от дома её встречал Пичугин, лицо сердитое:
– Я вот как знал, что затопите.
Кровь в лицо хлынула, сердце упало:
– Что опять? – прокричала Галина.
– Не опять, а снова. Иди, кран перекрывай, а я, так и быть, помогу приборку сделать, воду убрать.
Галина метнулась со всей силы к квартире. Пичугин за ней. По ступенькам, через одну, через пару – быстрей. Закопошилась у двери с ключами. Нашла, открыла. Сапоги вода окатила. У порога Софья – руки мокрые, платьице всё мокрое, стоит по щиколотку в воде.
– Мне бабушка сказала Артёмку покупать, – Софья говорила, извиняясь, и руки почему-то перед собой протягивала.
Не глядя на неё, оттолкнув в сторону, Галина рванулась в ванную. Истошный вой! Галина выла, как зверь, как самка, как волчица, потерявшая своего детёныша. Подбежал Пичугин. Из ванной на подкашивающихся ногах вышла Галина, на руках голенькое детское тельце, головка откинута – Артёмка. С Артёмки вода стекает. Галина повалилась на приступку для обуви, выла. На площадку выскочили соседки Валентина и Лида Саврасова.
– Скорую, вызовите, кто-нибудь скорую! – на весь дом проорала Галя.
Зарыдала Софья. Сквозь всхлипывания всё бурчала оправдательно:
– Мне бабушка Клава сказала. Бабушка Клава.
Подбежавшая Лида Саврасова взяла из рук обессилевшей матери тельце, Галя не сопротивлялась. Валентина перекрестилась и прикрыла рот рукой. Глядя на неё, перекрестился и Пичугин. Лида стала щупать пульс у Артёмки:
– Мёртвый, не откачать уж теперь, – выдала тихо.
Галина взбеленилась, вскочила, схватила за волосы Софью, начала таскать. Пичугин попытался успокоить, но и его отшвырнула.
– Тварь, что ты наделала, тварь! – Галина смотрела на свои руки с пучками волос Софьи и не переставала орать.
– Мне бабушка Клава сказала Артёмку помыть, – хлюпая носом, продолжала долдонить одно и тоже слабоумная Софья.
Четверг. Похороны. Народу совсем немного. В основном, соседи.
Рыдала одна Галина. В тяжком безмолвии – рёв одинокий. Плач шел взахлёб, выматывал ее всю; плач не оставлял ничего, кроме плача. Она плавно раскачивалась над гробиком сына и, оглушая вечность, выла; никто сказать не смел матери, что пора уже закрывать крышку, что кладбищенские работники уже полчаса, как ждут. Наверно, муж Дима смог бы, но он стоял в стороне, бесцветный, выжатый, на себя не похожий – тень мужика.
Галину успокаивали – она не слышала; её пытались поднять с колен – она не чувствовала; ей полуобморочной, но все же хрипящей, совали под нос ватку с нашатырём – она не понимала. Не слышала, не чувствовала и не понимала ничего, кроме того, что вот он, её сынок, ангелочек со вздёрнутым носиком, мёртвый лежит, а она ничего поделать не может. И от бессилия крик все громче, все неистовей.
Вдруг в такт раскачиваниям, не открывая глаз, заговорила:
– Скажите мне кто-нибудь, что это сон. Что я проснусь сейчас, и что мальчик мой засмеётся.
– Клавдия вот также не могла проснуться, – сказала тут не к месту Лида Саврасова.
Галина не открывая глаз, поднялась, выпрямилась и, не глядя, наотмашь, тыльной стороной ладони – по лицу Саврасовой! На Лиду и никто внимания не обратил, все женщины принялись успокаивать Галю. Особо хлопотала бабушка Валя:
– Да что ж ты, милая, изводишься. Молодая ещё ведь. Молодым жить положено. Будет ещё всё у вас с Димой, и хорошее будет, – Валентина гладила несчастную по плечу и сама не верила тому, что говорила.
Приятель Димы с работы, которого позвали на ГАЗельке довезти народ до кладбища, решил воспользоваться этой заминкой, взял крышку гробика, закрепил и стал заколачивать.
Четвёртую ночь подряд Галя не спала, сидела, раскачиваясь, на постели и тихонько хрипела. Муж ворочался рядом. Несколько раз пытался ей сказать, чтоб успокоилась, и так уже голос надсадила, говорить не может, но понял бесполезность увещеваний и ещё раз попытался заснуть, накрыв подушкой голову. Минут через десять его толкнули в плечо. Повернулся в сторону Гали. Та просипела:
– Слышишь?
– Что ещё?
– Половицы скрипят на кухне.
Действительно, едва различимый, но очень въедливый скрип, так в голову и ввинчивался. Дима встал, пошёл на кухню.
– Да это-то что такое? – отрывисто воскликнул он, едва выйдя в коридор.
Галя встала и в ночной рубашке вышла посмотреть, что возмутило Дмитрия. Не доходя, уже поняла. Свет на кухне мерцал: лампочка вспыхнет-погаснет, вспыхнет-погаснет.
– Так и было, – зло пояснил муж, – захожу уже вот…
Он подошёл к выключателю, пощёлкал его – свет мерцать не переставал, то полная тьма, то яркий свет киловатт на сто восемьдесят, никогда на кухню такую мощную лампочку не ставили. Дима в отчаянии долбанул по выключателю кулаком. Ещё раз со всего размаху – не помогло: свет-тьма, свет-тьма.
– А скрип? Скрип теперь слышно? – очень спокойно спросила Галя. Она и весь страх свой на сегодня выплакала.
Прислушались. Вроде бы тихо. Половицы не скрипят. Лишь лампочка жужжит, когда свет загорается. Гаснет – и тишина беспросветно. Вдруг со стороны входной двери послышались три удара. Не удара даже – шлепка. Будто в дверь кто-то три раза ладонью открытой тихонько стукнул. Дима метнулся к двери. Открывать не стал, сначала в глазок глянул. И тут же отпрянул.
– Что там? – поинтересовалась Галя, ровно, без всплеска в голосе; усталый хрип – на большее сил не хватает.
Дима рванулся в комнату, к шкафам, стал оттуда лихорадочно выбрасывать одежду:
– Всё, блин, ухожу, – в голосе отчаяние. – Я не могу так больше, не могу! Мне выспаться надо, мне завтра в рейс! Уже блазнит от недосыпания. Чёрт знает что! Я, как проклятый, все дни эти. Мы все проклятые, понимаешь ты это или нет?!
Натягивает штаны, натягивает свитер.
– Одну бросишь? – безучастно спросила Галина.
– Мне завтра в рейс, понимаешь?! Я уехать должен! От тебя, от покойницы, от этой проклятой квартиры подальше, – Дима уже сапоги застёгивает. – Может на неделю, может на две, как получится. Мне выспаться надо, понимаешь? Я в гараже хоть немного отосплюсь.
Шапку нахлобучил, перед выходом перекрестился, открыл дверь. На лестничной площадке никого нет. Ярко свет горит – и никого. Выдохнул. И понёсся, побежал. Галина закрыла за ним дверь. Прошла на кухню. Свет больше не мигал. Долго сидела, глядела в окно: спина уходящего мужа, тусклые фонари на улице, ряд сумрачных двухэтажек, таких же, как и их дом. Потом она механически встала и как была в ночной рубашке вышла на лестничную площадку.
Лида Саврасова долго дверь не открывала, видать, тоже приглядывала через глазок: кто там. Наконец, отворила.
– Ты чего это в одной рубашке-то? Или опять что случилось, – настороженно спросила она.
– Муж ушёл. Легко теперь мужики сдаются. А мне вот некуда, – едва слышно просипела Галя. – Пустишь?
– Так, проходи, – Лида раскрыла дверь шире. – Тапки-то надень у меня, а то босая по холодному полу.
Перед тем, как ложиться, немного почаёвничали на кухне.
– И что теперь? – тихо, одним дыханием спросила Галя. Глаза при этом опущены: никуда не глядели, ничего не видели.
– А ты в церковь сходи, покайся. Мало ли, что дурное против Клавдии мыслила, повздорила когда. Кто знает, за что она на тебя зло держит. Припомни всё, выложи, как есть, оно и отпустит.
– Не могу в церковь.
– А что так? Что не пускает?
– Это самой себе признаться надо, саму себя приговорить. Коготочки острые по сердцу скряб-скряб. А сердце беззащитное жить хочет.
– Ой, намудрила ты в жизни своей, напутала. Ну, ладно я чай допиваю, да спать. Ты, как хочешь.
Всю ночь Галя просидела на кухне, на стуле раскачиваясь.
На следующий день по адресу, который подруги по работе дали, – к бабке-экстрасенсу. Бабка оказалась дамой лет пятидесяти, крепкая, в теле, завивка у ней дорогая и глаза навыкате, – такие на «Эмальпосуде» обычно в бухгалтерии работали. Галина говорить уже почти не могла – голос совсем сел. Всю суть дела на бумажке убористым почерком написала; как зашла, протянула. Тётка читала бумажку долго, щурилась из-под очков, всё время при этом почему-то слюнявила пальцы. Потом подняла глаза на Галину, посмотрела внимательно, взгляд оценивающий, и подняла перед её лицом три заслюнявленных пальца. За глухонемую, видно, приняла. Галина, как могла, выдохнула: