Андрей Терехов – Волк в ее голове. Книга II (страница 58)
Отец Николай поводит ножом в воздухе, будто не может завершить движение. С тихим стуком кладёт и нож, и пирожок на ткань.
Смотрит мне в глаза зеркалами своих очков. Смотрит прямо, как в душу.
— Даже если так, Артур, я не знаю, где она.
— Не знаете? — Меня разбирает нервный смех. — Вы тут, блин, литургию с её сумкой устроили! «Не знаете»?!
Отец Николай неуклюже поднимается и задевает чашу тяжёлым крестом. Блюдо звенит, эхом отдаваясь в черепе и нервах; крест перекручивает цепочку и сверкает в закатном солнце.
— Вы могли… полиция?..
— Иногда официальная власть, Артур, несёт больше вреда, чем пользы. Слишком большой… слишком много всего вокруг, в мире, не в рамках… ни человеческих, ни… — Отец Николай ладонью касается груди рядом с сердцем. — И тогда люди возводят стены вокруг себя… внутри себя. Стены от людей, от законов…
— Это её сумка!
Отец Николай нахмуривается и долго собирается с мыслями. Когда он заговаривает вновь, голос его звучит тихо и ровно, даже ласково:
— Главное — не брать на себя роль Господа, Артур. Иногда лучшее, что мы можем — молиться. Подарить человеку частичку своего света… помочь разрушить стены внутри его души. Вероника Игоревна старалась разрушить свои стены. Я, как мог, старался ей помочь… один Господь знает, куда эта борьба…
— Правда? Правда-правда?! — Диана улыбается, но голос её звучит тяжело, будто глыбы льда скрежещут друг об друга. — А, по-моему, ты насрал моей маме в бошку и нам сейчас срёшь.
Я зажмуриваюсь. Отец Николай тяжело выдыхает.
— Ладно! — говорю я, не открывая глаз. — Давайте все убавим обороты. Мы как-то…
— Мои деньги, — вкрадчиво напоминает Диана. — Сколько мама тебе принесла?
— Алло! Гараж!
— Диана, мне очень жаль… — Отец Николай старается говорить мягко, но его голос подрагивает от плохо скрываемого напряжения. — Наша община причинила невольный вред тебе… твоей…
Лицо Дианы искажает саркастичный оскал, и слова повисают в воздухе. Я подхожу к ней, тяну прочь, — привести в себя, успокоить — но она резко вырывается, невольно цепляя и сдёргивая пластырь с моего пальца.
— Ну так верни, — тихо говорит Диана. — Или так и будешь предлагать объедки со стола?
Отец Николай опускает взгляд.
— Диана. Ты можешь пойти со мной. Двери наши откры…
— Конечно! Чтобы ты отгрохал ещё одну вертолётную площадку, а мне в мозги насрал?
У меня возникает желание закрыть ей рот… завязать, заткнуть кляпом, но мой палец пульсирует от боли, и я только глупо дёргаю рукой.
— Чел, пойдём отсюда! — Диана резко поворачивается. — Ничего этот мудень не скажет.
Она хватает с пола сумку — не замечая выпавших вещей или пренебрегая ими — и быстро идёт прочь. Отец Николай горбится, тяжело опирается на стену, и я чувствую невольную вину за гадкую сцену.
— Сорян, мы…
— Гнев переполняет тебя, Диана, — перебивает отец Николай. — Гне…
— Гнев?! — Диана резко останавливается и поворачивается. Голос её вибрирует. — Да чего ты знаешь о гневе, скотоёбище?
Мне хочется зарыться в землю от стыда — так грубо, так мерзко звучат эта ругань, так не стыкуется с тихим спокойствием отца Николая.
Я хватаю Диану за плечо, и она вздрагивает, словно её ударило током. На куртке-бомбере остаётся кровавый след от моего пальца.
— Прошу: успокойся. Всё. Хватит. Отойдём. Хватит. — Я дую на ранку и поворачиваюсь к отцу Николаю. — Сорян, мы отойдём! Мы успокоимся и как-то более спокойно…
— Чел, какого хера ты извиняешься? Пусть он извиняется! Пусть он у меня в коленях ползает!
Отец Николай поднимает голову. Сейчас окно алеет позади него, и очки темны, черны, словно провалы глазниц на черепе мертвеца.
— Терпение Бога бесконечно, Диана, но тебе надо очиститься от…
— И чего это, нахер, значит? — Диана вырывается из моих рук, приближается к вплотную к отцу Николаю и наклоняет голову, едва не упираясь лбом в его лоб. Отец Николай неловко пятится. — А?
— Диана! — Я иду к ним и, забыв о пальце, о крови, тащу Диану прочь.
— Чего это значит? — тихо повторяет она, вновь вырывается и шагает к отцу Николаю. Тело её дрожит от напряжения. — Типа, позовёшь свою мудозвонскую братву? Будете поливать святой водой и срать мне в мозги? Кап. Кап. Кап. Кап. Так вы срёте в мозги?
Отец Николай неуклюже, то и дело промахиваясь мимо переносицы, поправляет мизинцем очки.
— Ты в сети заблуждений, ты…
Диана не унимается и повторяет все громче, громче:
— Кап! Кап! Кап! Кап!.. Кап! КАП! КАП!
— Господь милостив к кающимся, Диана, — тяжело, словно бы через силу говорит отец Николай, — но не… не к гордецам. К каю…
— Да? — Диана головой бьёт его в лицо. — Так ПОКАЙСЯ!
Я цепенею от ужаса. Отец Николай с дребезгом падает на спину, на церковную посуду.
— Покайся, сука двуличная! — повторяет Диана глухим, страшным голосом и ногами вламывает ему по рёбрам, по глазам, по рту. Тени мечутся по её лицу. — Покайся, чего же ты?
Очки отца Николая лопаются, врезаются осколками в кожу. Благообразные черты сминаются под ударами и превращаются в комок багровой бумаги. От неожиданности и страха я не могу пошевелиться — только немым истуканом наблюдаю за этим кошмаром.
Вы слышали о лимнологической катастрофе? Всё просто: тихое и спокойное на вид озеро собирает внутри себя углекислый газ. Он копится на дне, медленно-медленно, долго-долго, по молекуле, по атому, — а потом вырывается на поверхность облаком без кислорода. Облаком смерти, которое душит всё в округе. По идее, так может произойти с любым озером. «Бум!» — и люди откинули копыта.
Легко ли остановить беду? Легко, если знающий человек заглянет на дно. Но кто туда смотрит? Обычное дно. Обычная лужа. Тьфу, да и только.
— Чё ты делаешь? — доносится чей-то крик. — Прекрати!
Голос срывается, я кашляю.
Это я кричал?
— Её кх… — Отец Николай захлёбывается не то словами, не то кровью, и, будто испуганный малыш, прикрывает голову руками. Диана ударяет ещё сильнее — так, что тяжёлый крест взлетает, дёргается на цепочке и с силой хлопает по рясе.
— Прекрати! — ору я Диане.
От ужаса у меня кровь приливает к затылку. Сердце лупит в рёбра, и ноги тяжелеют, слабеют, плывут — кажется, я иду сквозь воду.
Господи, да я живу сквозь воду.
Шаг.
Второй.
НЕ УСПЕВАЮ.
— Покайся! — Диана промахивается и едва не падает. Это разъяряет её ещё сильнее.
— ДИАНА! ПРЕКРАТИ!
— Ог… она боялась… — натужно, через боль давит слова отец Николай, но ему отчаянно не хватает воздуха, — кх… преследовали… ктхм…
— Покайся! — Диана не обращает внимания и бьёт вновь, яростнее, злее, и что-то страшно хрустит у него в горле. — Покайся, сука двуличная!
Я дотягиваюсь до Дианы и с невероятным трудом тащу в сторону. Она визжит «ПОКАЙСЯ», но отец Николай уже не двигается, и меня придавливает страхом: словно огромная жаба наваливается на затылок и прижимает к земле.
— Не подходи! — кричу я Диане и отталкиваю, когда она приближается снова, мигая безумными углями глаз. — НЕ ПОДХОДИ!
Мой голос даёт петуха.
Диана пятится, спотыкается и с грохотом падает на пол.