Андрей Терехов – Волк в ее голове. Книга II (страница 38)

Симонова забавно мотает головой, и русые волосы расплёскиваются водопадом.

— До.

— За сколько «до»? — уточняю я.

Она поднимает взгляд к потолку и, подумав, медленно отвечает:

— Неделя?.. Две?..

Видео гаснет. Киберпанковская Долорес Михайловна пропадает, а её физическое воплощение трясёт в воздухе пассатижами:

— Судя по Симоновой и Арсеньеву, теория удвоения, по выражению моей дочери, «не заходит». Поэтому экономим время и переходим к практике.

Класс нерешительно смеётся. Симонова обвиняюще прищуривается на меня — мол, доболтался.

— Арсеньев и… и… Гапоненко, вы первые, — командует Долорес Михайловна и раздражённо стучит по молнии пассатижами.

Мои внутренности стягивает холодком.

— А… чё?

— Переводы, Арсеньев.

— Ка-акие переводы?

— Переводы историй семей, — уже строже добавляет Долорес Михайловна, и я демонстрирую космическую тупость вопросом «Каких?»

— Арсеньев, ты, говоря языком моей дочери, «прикалываешься»?

За следующую секунду у меня в черепе будто рождается сверхновая. Я вспоминаю о задании по семьям, и как мы с Валентином обещали друг другу прислать текстовые варианты, дабы подготовиться к переводу, и как Артур Александрович ничего не прислал и ничего не сделал — от слова «совсем».

Под конец мои извилины услужливо воскрешают файл с названием «Генел.», который Валентин скинул накануне, и пожар стыда в животе разгорается окончательно.

— Не-не, всё путём. Не забыл. А можно нас в конце?..

— Арсеньев, ты готов или нет? — Долорес Михайловна руками пытается вытянуть ткань, зажёванную молнией. Лицо её краснеет от усилия, и слова вываливаются по одному, как кирпичи из багажника: — Ты тормозишь… весь… весь…

О, да, всех семерых человек.

Валентин выходит из-за парты и встаёт у доски, под красными фонариками. В мою сторону он нарочито не смотрит.

— Э-э-э, готов, но живот…

Багровость на лице Долорес Михайловны достигает критического максимума.

— Живот — не голова. — Она отпускает ткань, переводит дыхание и тоном, не терпящим возражений, спрашивает: — Кто первый?

Валентин с неким вызовом кивает на меня, и я мычу что-то невразумительное.

— Арсеньев! — перебивает Долорес Михайловна. В голосе её звучит «Не доводи до кипения!»

Сердце замирает, желудок скручивается.

Тело, будто само, встаёт и подходит к доске. Разворачивается на 180 градусов. Язык облизывает потрескавшиеся губы, горло прокашливается-прочищается.

— Эм-м-м-м… Арсеньевы — это из старых семей, м-м, дворянских…

Я делаю паузу и виновато смотрю на Валентина.

Секунда. Вторая.

Он переступает с ноги на ногу и, к моему облегчению, нескладно повторяет фразу на китайском.

— Начало семье положил один татарин из Золотой Орды, — осторожно продолжаю я.

— Офигеть, Арсеньев — татарин! — шепчет Мисерва.

— Э-э-э… он переехал к Дмитрию Донскому и взял русское имя, и создал несколько семей. Русских семей.

Я снова замолкаю, дожидаюсь Валентина и дальше рассказываю спокойнее, временами останавливаясь, чтобы горе-переводчик поспевал за мной и за подсказками Долорес Михайловны:

— Арсеньевы служили при царях и императорах, на разных должностях. Герб у нас есть — там щит, шлем, сабля, луна. Такой герб. Арсеньевы были генералы, сенаторы, всякие… там… — я усилием воли уберегаю Валентина от слов «столовник» и «опричник» и простыми, как валенки, словами расписываю историю рода.

Когда в классе начинают шуршаться и зевать, я спохватываюсь и проматываю хронику на пару веков вперёд:

— Это при царях… да. В 1924 мой прадед, Василий Константинович Арсеньев, преподаватель Петербургского университета, он изучал Византию, книги Византии, вот такое всякое… в 1924 году он был арестован по обвинению в антиреволюционной деятельности и сослан в Северо-Стрелецкий лагерь особого назначения.

Я дожидаюсь, пока Валентин со скрипом переведёт этот опус, и продолжаю:

— Прадед находился в лагере до 1931. Работал на лесопилке. После закрытия лагеря ему разрешили здесь остаться. Он женился на другой заключённой лагеря. Их сын, мой дед, работал на Северо-Стрелецком заводе ракетных материалов… — Мысли обгоняют речь, устремляются к бате, маме и разводу, и я даю слабину, рву историю на полуслове: — Как-то так, наверное.

— Спасибо, конечно, за такую летопись, — со вздохом замечает Долорес Михайловна, когда Валентин замолкает, и снова сжимает молнию пассатижами, снова тянет — то на себя, то от себя, — но задание было про родителей.

Я чешу подбородок и неохотно, тихо говорю:

— Мой отец работает менеджером по продажам. Мать… она, как бы, журналист. В Шанхае.

— Татарины в Шанхае! — ржёт Мисерва, и я с трудом скрываю раздражение. Не то что бы меня беспокоили восточно-азиатские гены, но мало приятного, когда ими тычут тебе в лицо.

— Хватит уже про Арсеньева, — бурчит из-за сапога Долорес Михайловна. — Гапоненко — быстро и находчиво. Говоря языком моей дочери, «респект». Теперь в обратную сторону.

Валентин кивает и нахмуривается.

— Дворян у нас в роду нет, — сухо начинает он, и по классу разлетаются смешки. — И гербов нет. И родители… сами знаете. Ну и будет четыре факта про дедушку.

Валентин поворачивается ко мне, и я понимаю, что не в силах перевести даже это.

— А можно первый раз просто прослушать? — робко спрашиваю я Долорес Михайловну.

Она с ненавистью смотрит на молнию и снова хватается пассатижами за застёжку.

— Твой друг, Арсеньев, переводил с ходу.

— Наверное, китайские гены, — шучу я, но никто, к моему стыду, не смеётся.

— Время, Ар-р-р… — Долорес Михайловна кряхтит от нечеловеческого усилия, — …рсеньев! У нас очень мало вр-р-р…

Ушко застёжки с лёгким звоном отрывается и отлетает в окно.

— … емени…

Долорес Михайловна растерянно смотрит на пассатижи.

— Арсеньев! Делай как хочешь, только быстрее. Ты и так пол-урока занял.

Я киваю Валентину. Тот шмыгает носом, сцепляет руки за спиной и поднимает взгляд к потолку.

— Факт первый: настоящее имя моего деда — Гапоненко Сергей Викторович. Факт второй: он врач.

Моя левая бровь ползёт вверх от удивления.

— Он окончил медицинский. В столице. В Москве. Почти сразу пошёл на «Скорую». Там и служил больше тридцати лет. — Валентин переводит взгляд на кладбищенский холм. — Постригся в монахи он в сорок девять лет… это был 1995 год, когда умерла его жена, моя… получается, бабушка. Тоже врач она была. Это факт третий. В церкви ему дали благословение дальше ездить на «Скорой», и он ездил, пока позволяло здоровье.

В классе растекается молчание. Я мысленно одеваю отца Николая в форму, но даже в чертогах моего разума белый халат с трудом налезает на грузную фигуру.

«Скорая помощь»??? Да быть не может!

— Четвёртый факт вы все знаете. Он приехал в Северо-Стрелецк, и занялся возрождением Свято-Алексиевскиой пустыни. — Валентин кивает в подтверждение. — Конец.