Андрей Терехов – Волк в ее голове. Книга II (страница 14)
— Температура и всё та-акое?.. — неуверенно добавляю я и, как под гипнозом, направляюсь к автобусу.
Из кармана куртки раздаётся петушиный крик и глохнет в тёплом влажном воздухе, в шуме моторов.
Моя рука на автомате нашаривает телефон и вытаскивает в утренний свет.
Ну да, 8:47. Припозднился.
Шесть пропущенных от Леонидаса, белый прямоугольник СМС…
СООБЩЕНИЯ 1 минуту назад
+ 7985 377 3437
Насчёт денег
Мои ноги врастают в землю, и едва уловимое раздражение всхрапывает внутри.
— Артур, — Леонидас грузно сходит на дорогу; в голосе его звучит досада, — ты слышал о такой вещи, как совесть?
— Да-да, её внесли в Красную книгу.
Ветерок окружает Леонидаса клубами тумана и даёт время на раздумья.
«Насчёт денег»?
Вспышкой проносится зловещий разговор с женщиной-коллектором: слежка, угрозы о трупах.
Неужели это никогда не прекратится?
Поначалу я не реагирую на новое сообщение — слишком уж клонит в сон, да и не до разборок, не до ерунды, но затем память воскресает мёртвую девушку. Да, умерла не Диана. Да, чужой человек. Но Диана могла оказаться там, на месте безымянного тела, и я бы ничего не смог сделать. Вообще ничего.
От этой безысходности накатывает гнев и, словно злой дух, захватывает власть над телом. Пальцы вколачивают в экран: «Можно оставить в покое! Или подицию вызвать!».
Стиснув до хруста телефон, я спешу к автобусу. Не то что бы Леонидас столкнёт меня в яму ударом сандалии, как киношный царь Спарты, но доводить новоявленного классрука, наверное, не стоит.
Телефон кукарекает и отображает следующе сообщение.
СООБЩЕНИЯ сейчас
+ 7985 377 3437
Уверен?
В глазах белеет от ярости, но тут сотовый выпрыгивает из руки. Меня разворачивают и подталкивают к автобусу.
— Твой мобильник вместе с совестью внесли в Красную книгу. Получишь после экскурсии.
Леонидас опускает сотовый к себе в карман, а я возмущённым голубем вспархиваю по ступенькам, в проход между синими креслами. Взгляды десятков людей жалят, как пчелиный рой; багровые тени, вытянутые рассветом, хлещут меня по щекам.
Так, спокойно. Все нормально.
Мой кроссовок с хрустом наступает на зелёный медиатор.
Всё нор…
— Арсеньев, где такую косуху оттяпал? — интересуется Ливанова из «Б». — Адресок помойки, плиз.
— Глядите, хэви-металл! — вторит ей Мухонос.
О, Боги, за что?
Ну да, я надел олдскульную куртку Вероники Игоревны. Утром меня занимал не выбор гардероба, а сокрытие улик (то бишь, пореза) от бати.
Между тем свободных мест в автобусе нет. То есть, от слова «совсем». Здесь копошится полтора десятых класса, и остаётся забраться Симоновой на голову или лечь в проходе. Ага. Ну, или я втиснусь на «Камчатку», где разместились «Три Ко» и, судя по подлокотнику в руках Коваля, разбирают автобус на запчасти.
— Жми сюда! — Валентин замечает меня и слабо машет салфеткой. Лицо его бледное, длинные волосы не стянуты в хвост, а висят сталактитами, как у мокрого кота. — Мы подвинемся.
В голосе Валентина проскальзывает неуверенность, словно он боится отказа. И впрямь: внук священника, горе-рэпер и горе-отличница — вариант, скажем так, не очевидный.
— Сын мой?.. — ещё громче зовёт Валентин, потому что я по-прежнему топчусь на месте, и сдвигает Гордеек-Коваленок вбок.
— На коленки посади, — советует Коваль. Валентин бросает на него сердитый взгляд и отвечает немецким «dummerweise».
Я сдаюсь и протискиваюсь на крайнее сиденье. На спинке напротив безымянный художник маркером нарисовал паровозик и девушку из XIX века. Надпись под ними утверждает:
КАРЕНИНА ДУРА! ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА!
Не знаю насчёт Карениной, но один мой вздох, и Гордейко вывалится в проход, потому что я зажат между холодным окном и рюкзаком Валентина.
— Ты мог найти куртку ещё древнее? — спрашивает он. В нос неприятно пыхает перегаром и рвотой, и я машу рукой, гоню запахи прочь.
— Поверь, ты выглядишь и пахнешь куда хуже.
— Издержки производства. — Валентин достаёт новую салфетку и трёт пятно на пиджаке. — Я, тасказать, превращаю своим телом вино в воду.
В голове проскакивает что-то нравоучительное, об алкоголе и молодых организмах, но тут автобус взрыкивает и дёргается с места. Мы с гулом разгоняемся сквозь огненно-белёсые тяжи — навстречу солнцу, рассвету, дню, и бледный призрак гимназии уходит вбок-назад, захлёбывается в тумане.
Это движение в молочной дымке расслабляет тело, но вскоре, словно в насмешку, раздаётся голос Леонидаса:
— «10В». Передаём доклады. Надеюсь, все написали?
У меня возникает желание хлопнуть ладонью по лбу.
Нет, ёкарный бабай, не все. У некоторых вчера была ПОНОЖОВЩИНА… эм, потопорщина.
Валентин не без труда выковыривает листочки из своего рюкзака и вручает Олесе, чтобы та передала дальше.
— Ваша диссертация, мсье АрсенЕв?.. — Валентин выжидательно смотрит на меня.
Я качаю головой.
— Вообще забыл.
— Сын мой, ты про наш китайский так не забудь.
— «Сказал он сто пятьсот раз».
— Поскольку у нас по программе дальше спирты и фенолы, — вклинивается голос Леонидаса, — и поскольку из вас, олухов, никто никогда ничего не читает, мы смотрим учебный фильм. Глазеть в телефон, в окно и на соседей запрещается под страхом пыток испанским сапогом.
— Он это серьёзно? — стонет Валентин и упирается лбом в сиденье впереди. — Неужели хотя бы день нельзя без этой фигни?
Из-под его пиджака выпрыгивает серебряный крестик и блестящим маятником качается в воздухе.
— Гапоненко и компания, биться головой о сиденья рано, у вас впереди диагностика.
Оба десятых класса шумят, как сосны в бурю, но Леонидас это хладнокровно игнорирует: включает телевизор у кабины водителя и запускает чёрно-белый (точнее, коричнево-белый) фильм.
О, Божечки-Божечки-Боже. Эта документалка старее моего бати.
Я с напряжением жду фразы Леонидаса «где домашняя работа Арсеньева», но нет, всё спокойно. Никто Артура Александровича не трогает, никому он задаром не сдался — кроме, разве что, Валентина, который втыкает мне в ухо свой наушник.
Раздаётся мелодия печального пианино. Туман за окнами редеет, и автобус заполняет алый рассвет.
— Красиво… — говорю я Валентину. Он дёргает бровями.
— Вчера накачал.