Андрей Терехов – Волк в ее голове. Часть II (страница 3)

– Немножко, – наконец говорит Диана.

Я с трудом вспоминаю вопрос.

– Выглядело, как множко.

Она смущённо трёт шею.

– Это помутнение. Так не делаю… Помутнение.

В голосе её прорезается отвращение. Мне хочется успокоить Диану, обнадёжить, но тут рана напоминает о себе, и несказанные слова, скорчившись от боли, уползают обратно в глотку.

Мы сворачиваем на Шестую линию, и вокруг появляются прохожие.

– Можно спросить, молодые люди? – доносится голос слева.

К нам подходит благообразного вида священник, но Диана даже не удостаивает его взглядом: сжимает губы в ниточку и топает прочь.

– Молодые люди?..

Она оборачивается и поднимает обломок бордюра. На широких скулах выступают желваки.

– Нахуй съебись!

– Диана, Ди… – Я хватаю её за руку, и резкое движение отдаётся болью вокруг пореза. – Ох… Нам пора. ПОРА.

Я быстрее увожу Диану прочь, пока священник растерянно смотрит вслед.

Она грубовато выдёргивается из моей хватки и отшвыривает обломок. Достаёт сигарету, нервно закуривает. Судя по приторному запаху, это не табак. Марихуана? Гашиш? Я корчу недовольную рожу, и Диана предлагает, словно назло:

– Будешь?

– Нет. И тебе… ну, не стоит, может?..

Она показывает средний палец с руинами чёрного лака, и снова между нами растекается тяжеленное молчание.

– Значит, ты теперь говоришь, – замечаю я.

Диана дёргает щекой, не отвечает.

– Много говоришь.

– Экстренные обстоятельства. – Она выдыхает сладковатый дым носом. – Я н-никак не пойму: как ты здесь оказался?

– Тебя искал.

– Зачем?

От её холодного, равнодушного вопроса у меня стягивает узлом живот. Перед мысленным взором мелькает фото рыжей девушки, которое показывал Мухлади.

– Сказать тебе: «Иди ты сама».

Губы Дианы дёргаются, она моргает.

– Чего?

– Когда твоя мама пропала, я тебе звонил. Ты сказала…

Диана опускает взгляд и поводит рукой с сигаретой – словно разминает ноющее плечо.

– Сказала… – Я тщетно изгоняю из мыслей лицо убитой, но оно возвращается. Нет, не лицо – фарш. Кожа, кровь и кости, взбитые миксером до картины сюрреалиста. Я останавливаюсь от резкого приступа тошноты.

– Чел?

– Всё… всё норм.

Мы сворачиваем на светлую, в сине-розовом неоне, улицу, и я взглядом утыкаюсь в вывески, словно так сбегу от жуткого трупа. А он есть, он ждёт где-то там, в ночи, в холодном морге.

Что, если бы так «ждала» Диана?

– Я сказала тебе: «Иди на хер», – вспоминает она.

– Д-да. А потом тебе… абонент не абонент, а в «Почтампе» ты меня в чёрный список… И сказать тебе че-то можно было только лично. – Я набираю воздуха. – Вот и говорю: «Иди ты сама». Вот. Сказал. «Иди ты сама»!

Лицо у Дианы не выражает ничего. Полный эмоциональный штиль. Затем левая бровь медленно поднимается.

– Ты меня искал, чтобы послать?

– Ну…

Некоторое время мы молчим. Никакого морального удовлетворения нет и в помине. Разве что смущение? Страх?

– Чел, это так не работает.

– А?

– Ты должен сказать прямым текстом. – Диана затягивается и носом выдыхает дым. – Ну, чтобы человека задело.

– Я… каким текстом?

– Скажи: «Диана, иди ты сама в пизду и на хуй». И, там, добавь что–нибудь от себя. Типа, «Ебучая уродливая свиноблядь».

– Я так говорить не буду.

– Ссышь?

– Да не буду я материться!

– Как хочешь.

Мы проходим мимо ржавых ангаров: бетонные заборы обвивает колючая проволока, на каждом сантиметре свободного места пестреет граффити. Ветер с воем роется в нашей одежде и волосах, гремит и скрежещет водостоками, словно сама темнота смеётся, хохочет на разные голоса.

– Ты мне приснилась.

Диана оглядывается на меня, но ничего не отвечает, и я тараторю – лишь бы заполнить паузу:

– На химии как-то. А потом мама твоя пропала. А потом мы… А в полиции напугали, типа, похожую на тебя девушку у-убили?..

Диана щелчком отправляет бычок в полёт, и его тень чёрным штрихом мелькает над дорогой: ударяет о мусорный бак, снопом искр осыпается на асфальт, гаснет с шипением в луже.

– Чуть со страху не помер, что тебя убили.

На губах Дианы вздрагивает подобие улыбки.

– Я неубиваемая.

– О, да.

Мы сворачиваем раз, другой, заходим в бордовые ворота. Наползает конус света от фонаря и сменяется полной темнотой. Порез подсыхает, и при каждом шаге ткань то прилипает к коже, то отлипает. Ме-е-ерзкое чувство.

Я сую руки в карманы и нащупываю что-то холодное, тяжёлое. В мареве памяти возникает брелок-браслет из чёрных птичек, затем последний урок Вероники Игоревны.

– Твоя мама оставила в классе… Я хотел отдать, но всё как-то…

Диана с хмурым видом смотрит на связку, загребает её, перебирает. Отцепляет ключ от их дома, а птичек с остальными ключами возвращает мне.

– Это не наше.

– Эм-м… Под деревом закопать?