Андрей Терехов – Састер. Крымский детектив. Часть I (страница 15)
#2. АНЯ
Аня прогремела кроссовками по металлическому трапу и, стараясь не расплескать кофе из чашки, переступила порожек машинного отделения.
Спиной она еще ощущала, как пылает утреннее солнце, но сюда тепло не доходило, и по рукам побежали мураши.
– Я… я принесла кофе.
Удушливый полумрак пропитался холодом и едким запахом старого масла, у одного из дизелей угадывался силуэт человека.
– Кофе, – повторила Аня. Из теней ей ответил скрипучий, как ржавая петля, голос:
– Доделать надо.
Она раздраженно дернула плечами, громко отпила из чашки и выдохнула облачко кофейного пара. В полумраке, словно в ответ, что-то металлически звякнуло.
Галактионов Иннокентий, её «отец». То есть биологически он им и был, и фактически был, но этим, подобно жутковатой матрёшке, не исчерпывался.
– Так в-вы встали на учёт? – прервала Аня молчание и опёрлась спиной о металл дверной рамы.
– Мне всё объяснили.
– Там десятидневный срок.
На это Галактионов не ответил.
Что ж, он пятнадцать лет провёл в колонии, ему ли не знать.
А ещё убил сокамерника.
А ещё – ее мать.
– Где думаете жить? – спросила Аня. – Там всё строго.
– Человек должен жить дома, – Галактионов загремел чем-то в дизеле и добавил: – И тебе не помешает.
– Ага.
Аня с холодком представила кабинку охраны: разбитое зеркало, засохшая лужа маминой крови на полу, чёрная плесень на когда-то отштукатуренных саманных стенах. В детстве Ане нравилась эта избушка, но сейчас…
В детстве Аня и по отцу скучала. Перед первым в жизни дежурством она так тряслась и нервничала, что выключила свет и заперлась в туалете отделения. И вспомнила о папе. Там, в темноте, казалось, что он вот-вот придёт и откроет дверь, и заберёт из этой жизни. И будет немного добрый, немного виноватый…
Он не пришёл.
Потом ее отправили на воспроизведение показаний: надо было с обвиняемым и двумя понятыми ехать на очистные, чтобы описать детали кражи. Там Аня составила протокол и повезла вечером начальнику. Он его молча порвал, и ей пришлось ехать снова – с понятыми, с обвиняемым, за двадцать километров от УВД, – чтобы начальник порвал и второй протокол, и третий… К четвёртому Аня снова заперлась в туалете, рыдала и представляла, как придёт её отец и всем настучит по голове.
Он не пришёл.
Галактионов сидел в тюрьме за убийство мамы, и постепенно Ане началось казаться, что настоящий ее отец остался где-то в прошлом, в лоскутах воспоминаний, в беспокойных снах, а его координаты в пространстве и времени занял чужой человек.
Аня отпила кофе и тщетно всмотрелась в сумрак, где возился Галактионов. Она не могла избавиться от смеси восхищения, отторжения и ледяного ужаса. Что-то похожее Аня испытывала в детстве, когда читала о безрадостной судьбе Вселенной. Как Солнце сначала превратится в красный гигант, выжигая ближние планеты, затем – в белый карлик, остывающий; как потом Вселенная сожмётся в точку или распадётся из-за нестабильности протона, и будут только вечная тьма и вечный холод.
– Кто тебе сказал лезть в него рукой? – донеслось из полумрака.
Аня вздрогнула и с трудом сообразила, что речь о дизеле. Она подняла правую руку в горячую полосу света и ме-е-едленно покачала: бинт, засохшая кровь, кожа… снова бинт. Ссадины уже не болели, но стоило бы признать, что техника не входит в число ее талантов.
– В видео на «Ютубе» было.
– На чём?
– Ну… интернет. – Аня задумалась о пятнадцати годах Галактионова в колонии и неуверенно спросила: – Вы же знаете, что такое интернет?
Что-то лязгнуло, заскрежетало в полумраке.
– Написала бы… я бы объяснил, что к чему.
– И про маму? – не удержалась Аня и тут же пожалела о своих словах.
Галактионов на секунду замер – она догадалась по резко наступившей тишине, – затем шум ремонта возобновился.
– И про маму вы бы объяснили? – повторила Аня с упорством камикадзе.
– Не лезь под кожу.
– Я на самом деле… я понимаю, почему вы её… это сделали. – Аня ни черта не понимала, просто было неловко и гадко, и не по себе, и она не могла заткнуться:
– Правда, понимаю. Повзрослела, наверное.
– Я её не убивал.
Аня ощутила, как её лицо искажает саркастическая улыбка.
– Ага.
Галактионов щёлкнул тумблером на щитке. Дизель застонал, металлически прокашлялся и загудел – чисто, ровно, без призвуков.
– Для справки: что значит «не убивал»? – уточнила Аня.
Галактионов выключил двигатель, щёлкнул другим тумблером, и загорелись аварийки на стенах. Их ярко-красный свет окружил фигуру отца демоническим ореолом.
– У тебя найдётся тряпка? – спросила фигура.
Аня наконец различила черты Галактионова, очерченные алыми тенями: обвисшие, как у Сталлоне, глаза; рыбий взгляд, гладкий череп, тонкие губы, сжатые, будто перед плевком.
Старая, как мир, футболка с надписью: «ЛДПР».
Ничего приятного или красивого в этом человеке давно не было – казалось, Аня смотрит на обветшалый фасад, на оболочку, которую некая чуждая людям сущность износила до дыр.
– Тряпка?.. – повторила оболочка.
– Вы хотите мне всё объяснить пантомимой с тряпкой?
– Ты мне объяснишь, почему за столько лет не нашли её тела? Или почему моя дочь обращается ко мне на «вы»?
Щеки у Ани вспыхнули. Она беззвучно пошевелила губами, но так и не нашла, что ответить.
– Принеси тряпку, Аня, – напомнил Галактионов и посмотрел на свои руки. – Грязь.
#3. СТАНИСЛАВ
Даже в туалете больничного морга стоял этот визгливый гул. Казалось, сверлили не стены отделения – барабанные перепонки. Этого, видимо, было мало, и через некоторое время стали отвечать с другой стороны.
– Рр-р-р-р-р-р.
– Уи-и-и-и.
– Рр-р-р?
– УИ-И-И-И-И-И!
Большинство приняло бы звуки за дрель, но Станислав давно понял, что столь долгих ремонтов в моргах не бывает – так работала хирургическая пила патологоанатома. Может, вскрывала грудную клетку. Может, череп.
Наверное, родным лучше было думать про ремонт.
Он застегнул ширинку, направился к раковине и ополоснул руки. «Зеркала нет», – походя отметил мозг. В этом наверняка была виновата какая-то местная примета, но ни одной подходящей в голову не приходило. Станислав отряхнул воду с рук и зашагал прочь: коридор, поворот, коридор… лестница.
В зале для прощания навязчивой пилы уже не слышалось. За столом похоронного агента по-прежнему сидели мать Саши, заплаканная женщина сильно за сорок, и бледный сыч-отец. Оба, и отец, и мать, старались не смотреть друг на друга и даже будто развернулись в разные стороны.