Андрей Терехов – Повиновение (страница 2)

В хозяйском крыле.

Я вскочила как ужаленная, и, пока отец не заметил моего промаха, поспешила на кухню. Боль пронзала и без того увечную ногу, словно я споткнулась о мертвеца на самом деле; холод служебных лестниц и дождь за окнами смывали остатки дремы.

Сон, всего лишь сон. Но какой же дурацкий.

***

Едва прозвенел будильник, а небо посветлело, я встала и умылась. От холодной воды сводило зубы, но пускай – горячей у нас никогда и не было. Мой наряд выглядел, как обычно: шерстяное платье, белый передник и чепец. Наконец я туго зашнуровала ботинки и стиснула трость.

Первым делом предстояло принести газовый баллон из сарая и накачать в колонку воды. Едва в большой плите заполыхали конфорки, я почистила и развела в красном зале камин. Он шел от пола до потолка – купидоны, колосья, гирлянды – хозяевам было бы удобно и тепло, выйди они в ту минуту из покоев. Так подумала я, а потом… каюсь, немножечко помечтала о Леониде Аркадьевиче.

Молод он или стар? Красив или отвратителен?

От его письма внутри сжималась тревожная пружина, и это ощущение не давала покоя. Так что я не сидела ни секунды: на кухне нарезала яблоки и поставила тесто в духовку, а чайник – на плиту. Пока по первому этажу разносился запах выпечки, я отнесла наверх японские пиалы с горячими полотенцами. Их пропитывал жасминовый чай – для умывания. У спальни хозяйки я оставила поднос с утренним кофе, гренками и Чеддером (всегда этот проклятый Чеддер); у спальни Виктора Ивановича – с «Ассамом», яйцами пашот и беконом.

Не играло роли, что никто не умоется и не поест – я делала так каждый день, кроме воскресенья, ибо воскресенье для души. Каждый же будний день я мыла полы, влажной тряпкой и сухой: в холле, на парадных лестницах, в кабинетах и спальнях. Пыль быстро оседала в доме, будто время дышало ею на паркет, но тем храбрее я сражалась в этом неравном бою: тряпкой, шваброй, метелкой. Я заправляла тяжёлые перины на широких, не в пример моей, кроватях, открывала и подвязывала шторы, проветривала комнаты. Я уносила тарелки с неиспользованными полотенцами, выливала стылый кофе, выкидывала обветренные гренки и вспотевший сыр.

Когда правая нога окончательно превращалась в сосуд боли, наступало время для завтрака персонала. Я накрывала на кухне отцу – овсянку в его жестяной тарелке и чай в его жестяной кружке, – а сама брала книгу в библиотеке и шла в зимний сад. Стёкла там треснули, но я пряталась под плющом, что пророс сквозь щели, и ела в одиночестве. Шептал ветер, шелестели страницы «Чайлд-Гарольда» в моих руках, каркали вороны. Никаких презрительных взглядов или наставлений.

Мы могли не встречаться с отцом неделями, и обоих это устраивало. Иногда ко мне в душу заглядывало чувство стыда, но потом я вспоминала очередной эпизод, где в мою голову летела чашка, ложка или бутылка, и сад казался чудеснейшим местом.

Не знаю, сколько времени я провела под плющом на этот раз, но на обратном пути споткнулась о камень. Он лежал у парадной двери и придавливал сложенный лист к мраморной плите. Рядом – никого.

– Леонид Аркадьевич, – догадалась я и подняла находку к свету. Порыв, свежий и прохладный, пробежал по моему платью, по бумаге, и буквы собрались в слова.

Алиса,

Извините за наглость. Вы молчите… что ж, ваше дело.

Открою вам страшную тайну: экспедиция моя потерпела крушение у ваших берегов. Я поговорил с местными чиновниками, сделал запрос в архивы ЗАГСа, но так и не нашёл следов моего заказчика или того, что намекало бы на связь между его семьей и Романцевыми. На кладбище я хожу больше от тоски, покурить, лишь бы не сидеть безвылазно в пропахшем колбасой гостиничном кафе под сухо взирающим на меня натюрмортом, уж простите, не помню какого художника.

Сам склеп… странное он производит впечатление. Снаружи похож на православную часовню. Изнутри покрыт чёрным мрамором… Место это глухое, оживляют его только мои сигареты и мой фонарь, который заставляет колыхаться тени на плитах. Я достаю термос, наливаю кофе и терпеливо занимаюсь переводом с церковнославянского причудливых стихов, начертанных в изголовьях захоронений. Насколько я понимаю, и склеп, и дом до революции принадлежали какому-то захудалому дворянского роду, загнивание которых любил описывать тот Нобелевский лауреат… не могу вспомнить фамилию, хоть убейте. Виктор Романцев только выкупил места для захоронений… вполне в духе этого нувориша, насколько я понимаю.

В общем, занимаюсь ерундой, но так моя совесть будет хоть немного чиста, когда я буду вынужден сообщить заказчику о неудаче.

Но что же связывает с Романцевыми вас, Алиса?

Не смею надеяться на ваш ответ, но все же надеюсь…

Леонид. 16 октября 202* года

P.S. Сердце сжимается от мысли, что немного вложений достаточно, чтобы никому не нужные окрестности превратить в туристический комплекс

Я опомнилась, скомкала письмо и поспешила на кухню. Древняя сигнальная панель на стене опять покосилась, таблички с названиями комнат, еще живых и навсегда замурованных за минувшие сто лет, висели под углом. На полу валялся завтрак, будто его смели со стола гневной рукой. Нетрезвой рукой. С тех пор как умерла младшая сестра, отец чаще притрагивался к выпивке, чем к еде. Не знаю… он словно топил в вине тяжелый крейсер водоизмещением в тысячи тонн. Это повторялось не раз, и мне следовало привыкнуть, но тут я разозлилась.

В столь паршивом настроении миновали уборка на кухне, стирка и глажка белья. К тому времени, когда настала пора натирать воском полы, сил уже не было; зато тёмного, ядовитого, дегтярного – вдоволь.

Накрыв хозяевам обед в столовой, я поспешила к себе, будто боясь одуматься, и написала Леониду Аркадьевичу. Так и так, раньше отец работал у последней хозяйки, Натальи Геннадьевны Романцевой. Когда ту застрелили, он привез из города невесту – мою маму, и молодая семья продолжила жить в крыле для персонала. Родители следили за особняком, исполняли обязанности, как и в день смерти хозяйки… За это, насколько я знала, городские и не любили наше семейство. Нам отказывали в вежливости и в существовании: не проводили электричество и газ, не упоминали при переписях 2010 и 2021 года. Думаю, завистники посчитали, будто мы силой захватили дом Романцевых, но на деле наша семья честно следовала правилам и жила только в крыле для персонала.

Я перечитала свое письмо и добавила с полускрытым и удивительным для меня же «волнением», что проведу Леонида Аркадьевича в библиотеку следующим вечером после заката, с одним условием… впрочем, нет, с двумя: не покидать освещённой части дома и не пытаться увидеть мое лицо. Так уважаемый гость изучит хозяйские документы, соблюдет покой дома и правила вежливости. Если же отцу и гостю не посчастливится встретиться, Леонид Аркадьевич обязался сказать так: «Добрый день, Павел Сергеевич! Я прибыл по исковому делу вашего хозяина, Виктора Ивановича, для чего необходимо в кратчайшие сроки изучить все документы в доме и подготовиться к слушанию» (вычитала это в одной книжке).

На следующий день я щеткой вычистила одежду и обувь хозяйки и проветрила ее шкафы от несмываемого запаха лаванды. Когда среди одежды мне попалось белое платье с картины, я проверила, чтобы отца рядом не было, и нервно переоделась. Внутри засвербело; зеркало отразило меня и не-меня: детскую грудь, длинные руки и замшевую маску. Волосы я утром собрала в пучок, потому что иначе они лежали на лице как траурная вуаль, а это нарушало правила внешнего вида. Я повернулась в одну сторону, в другую. Девушка напротив отплатила тем же, картинно поклонилась. Так я любовалась и вглядывалась в отражение, пока за спиной не замерещились силуэты, а в коридоре не скрипнули половицы.

Щеки у меня запылали, я застыла точно зверь, застигнутый врасплох, но отзвуки шагов и тяжелого дыхания поколыхались в холодном воздухе и стихли. Отец шел по своим делам.

Я поспешно сорвала с себя платье Натальи Геннадьевны и надела форму ассистентки, передник. Вернулась к обязанностям.

В 20:30, едва отправился в мусорку нетронутый хозяйский ужин, я включила у чёрного входа светодиодные свечи, принесла вязание и присела на стул, чего обычно себе не позволяла; я устала как собака.

За ромбовидными стеклами темнели голые ветви сада, снедаемые тьмой. Я иногда устремляла взор промеж ними, в сине-чёрную даль, а мои руки механически сплетали нитку к нитке.

Каркали вороны на улице. Мне вспоминался дед, живой, гибкий, кровавый кашель ещё не выпила его досуха. Я часто спрашивала о доме и старых хозяевах, а он отвечал малопонятными, но значительными фразами вроде: «Они были как Боги».

Что, если скажу это Леониду Аркадьевичу. Он сочтёт меня умной? Начитанной? Или подумает, что я задираю нос?

Нитка к нитке, нитка к нитке…

Я поспешно поднялась к себе и поменяла передник на новый, чистый, поправила волосы в пучке. На воротнике платья серел вензель Романцевых, потускневший от времени и стирок; тяжелые ботинки блестели после чистки.

Я вернулась вниз и снова принялась за вязание.

Нитка к нитке, нитка к нитке…

Каркали вороны, вечер мешкал, как и гость. Я ерзала и прислушивалась, когда наверху тяжело скрипели половицы, но отец, к счастью, не показывался.

Наконец постучали. Я поправила маску, отложила спицы и тихо отворила дверь.