Андрей Стрелок – Борьба за господство (страница 45)

Глава 19

Рокировка

Вадим лежал на металлической кушетке, его бросало то в жар, то в холод. Лоб был мокрым, губы пересохли. Каждое движение отзывалось острой болью в голове, и временами он терял контроль над собственным телом. Глаза закрывались сами собой, и мир растворялся в вязкой пустоте.

Его мучили галлюцинации. То стены покрывались кровом биомассы, то в углах проступали силуэты людей, которых он давно похоронил. Иногда ему казалось, что он слышит не рой, а дикий, хаотичный хор голосов, каждый из которых кричал что-то свое. Эти приступы длились от секунд до минут, но для Вадима они растягивались в вечность.

Подчиненные Исаева, дежурили рядом. Каждый раз, когда он начинал метаться, они вколачивали новую дозу мощных седативов, и тело снова погружалось в вязкую дрему. Вадим ненавидел эти моменты. Сознание расползалось, как песок меж пальцев, и он не мог удержать ни мысль, ни чувство.

Иногда он пробуждался в короткие промежутки. Тогда он пытался отдавать приказы, требовал доклады, звал Стасевича, Дружка или Настю. Но врачи тут же накрывали его, удерживали за руки и шептали, что нужно лежать спокойно, пока Исаев ищет решение. Вколотые препараты снова гасили волю, и он возвращался в беспомощное оцепенение.

И все же однажды он очнулся яснее, чем прежде. Вадим почувствовал силу, резко оттолкнул руки врачей, которые пытались удержать его. Два доктора упали, один ударился о стол и застонал. Вадим шатаясь, пошел к Исаеву.

Иммунолог стоял у стола с приборами, когда Вадим схватил его за горло. Сила альфы вернулась в одно мгновение — пальцы сомкнулись, и лицо Исаева посерело.

— Ты… сука… — выдохнул Вадим, которого обуяла ярость. — Это ты виноват!

Он видел вспышки чужих мыслей — короткие, резкие образы, как поломанные кадры кино. И среди них открытая правда: штамм, созданный Исаевым, тот самый, что должен был спасти от нервно-паралитических газов, дал сбой. Вместо защиты он превратился в источник нового ужаса. Исаев захрипел, но не сопротивлялся. Его губы дрожали, слова вырывались вместе с кашлем:

— Да… призна… Я слишком заигрался. Посчитал, что все по плечу. Недооценил побочные эффекты.

Вадим швырнул его в стену словно тряпичную куклу. Хрустнули ребра. Доктора вскрикнули, но не вмешались. Исаев поднялся и выпрямился, тяжело дыша.

— Теперь уже поздно, — сказал он полушепотом. — От трети до половины населения Петербурга обречены. Недели… месяцы и они умрут. Те, кто останутся, либо не приняли мой вектор, либо их индивидуальные особенности позволили избежать мутации белков. Остальные нет.

Он сжал руку на груди, будто пытаясь удержать боль в сломанных костях.

— Дополнительные белки-регуляторы, которые я заставил синтезировать модифицированные организмы, мутировали. И то, что должно было спасти, стало хуже любой болезни. Более смертоносный вариант коровьего бешенства.

Вадим стоял, опустив руки.

— Значит… и мне конец? — спросил он наконец.

Исаев кивнул.

— Осталось недолго. Неделя, не больше. Способа спастись нет. Если попытаться сунуть тебя в улей, ничего не выйдет. Только улей заразится… Я ж говорил, в нашей защите природа нашла брешь. С другой стороны, это и так случилось бы рано или поздно, даже без моего участия.

Вадим горько усмехнулся.

— Не такой конец я себе представлял. То, что мы начали строить, рассыпается у меня на глазах. Кто вообще обещал, что все будут жить долго и счастливо? Эволюция и природа беспощадны.

Исаев поднял взгляд. В нем была усталость, но не безысходность.

— Не все потеряно.

Вадим нахмурился.

— Ты о чем?

— Пора назначить нового приемника. Я уже вызвал Защитника из Великого Новгорода. Он идет с подкреплениями.

Вадим хотел возмутиться, но остановился. Думал несколько секунд, потом кивнул.

— Логично. Я передам воспоминания. Попробуем запустить у него процесс перестройки. Новый альфа.

Он сел на кушетку. Силы покидали тело, но решение уже было принято. Соколовский уйдет достойно, не как бьющееся от безысходности животное, а как тот, кто заложил фундамент новой ветви человечества..

Спустя полчаса дверь тихо открылась. Вадим сперва решил, что это снова врачи, но шаги были другими — осторожными, легкими, как у подкрадывающегося хищника. Появилась Настя. Ее четыре глаза блестели от слез, и она дрожала так, будто сама была больна.

— Ты… живой, — прошептала она и подошла ближе. — Почему они говорят, будто ты умираешь?

Вадим усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.

— Пока что живой. Но ненадолго.

Она опустилась на колени рядом с кушеткой, взяла его за руку. Ее горячая ладонь и холодный панцирь Вадима — контраст был почти болезненным. Слезы катились по ее щекам, падали на его хитиновую оболочку

— Почему? — ее голос сорвался. — Почему многие другие болеют, а я нет?

Вадим закрыл глаза и покачал головой.

— Тебя болезнь не задела. Видимо, твой организм не принял тот вектор. Или просто повезло. И это хорошо, ты должна жить.

Она всхлипнула, сжала его руку сильнее.

— Что я буду делать без тебя?

Он открыл глаза и посмотрел ей в глаза.

— Мне жаль, Насть. Я обещал, что мы станем нормальными людьми. Что у нас будет дом. Семья. А вместо этого войны и смерть. Я подвел тебя и остальных, слишком доверился этому зазнавшемуся идиоту…

Настя замотала головой, будто пыталась отогнать эти слова.

— Нет! Не говори так.

— Но это правда, — прервал он мягко. — Не надо горевать. В каком-то смысле я продолжу жить… Не зря же я наштамповал себе дубликатов.

Она всхлипнула снова, но сквозь слезы улыбнулась, невольно, против воли. Его сухая ирония, даже в этот момент, казалась ей по-своему спасительной.

— Ты дурак, — прошептала она, прижимаясь лбом к его руке.

Вадим погладил ее лысую голову.

— Может быть. Но ты должна быть сильной, все остальное неважно.

В его голосе было спокойствие человека, который уже принял приговор…

На следующий день в рой влились новые голоса. Они звучали плотнее, ниже, чем привычные — с иной частотой, словно тяжелый бас к привычному хору. Это были ветераны, бывшие солдаты российской армии, обращенные в зараженных и введенные в строй Защитником. Их дисциплина ощущалась даже в роевом поле: слаженные ритмы, единый такт, отсутствие хаотичных всплесков.

В лабораторию вошла массивная фигура в хитиновой броне. Под лампами поверхность ее панциря поблескивала, словно отполированный камень. Когда лицевые пластины раздвинулись, показалось худое бледное лицо с красными глазами — человеческое и в то же время уже не совсем.

Вадим, превозмогая головную боль и слабость, поднялся с кушетки. Пол качался под ногами, зрение двоилось, но он упрямо сфокусировал взгляд на вошедшем.

— Хреново выглядишь, брателло, — сказал Защитник, и в голосе его была смесь иронии и тревоги.

— Бывало и лучше. Но это уже не важно, мои дни сочтены, — обреченно констатировал Пророк. — Важно другое, нельзя допустить, чтобы Единство пало.

Защитник подошел ближе, сел рядом, положил тяжелую руку ему на плечо.

— Не беспокойся, брат. Я приму эстафету, сделаю все возможное. Позабочусь о Насте, о Дружке, о всех остальных, — он чуть нахмурился, перевел взгляд на Исаева. — Ну и заодно переломаю все кости этому «„гению“».

Вадим злобно ухмыльнулся.

— Еще клизму перцовую сделай, для полноты картины.

Оба на миг замолчали, и напряжение в воздухе будто ослабло. Дальше слов не понадобилось. Они синхронизировали ТКТ, и Вадим начал передавать воспоминания. Потоки образов и мыслей хлынули из его сознания в сознание Защитника, взлеты и падения, горечь потерь и редкие мгновения триумфа. Все, что произошло с того момента, как они расстались осенью прошлого года, перекочевало в клона.

В какой-то миг Вадим почувствовал не просто связь, а странное инстинктивное желание. Оно шло не из разума, а глубже из самых темных уголков подсознания. Он активировал в теле Защитника эндокринную перестройку. Организм клона-субальфы начал менять гормональный фон, встраивая новые каскады регуляторов. Защитник превращался в настоящего альфу.

И в этот момент они словно стали единым целым. Вадим был Защитником, Защитник был Вадимом. Их сознания переплелись так тесно, что различить границу оказалось невозможно. Яркая вспышка ударила в глаза. Мир разорвался на части.

А потом тишина. Мозговая активность оригинального Вадима исчезла, сердце остановилось.

Защитник остался сидеть рядом, сжимая его руку. Он удивленно смотрел на безжизненное тело, потом на свои руки. Взгляд метался, дыхание участилось.

— Что, на хрен, произошло?.. — выдохнул он наконец.

Врачи, до этого молча наблюдавшие процесс, переглянулись. Настя замерла, Исаев осторожно спросил:

— С кем я сейчас говорю?