Андрей Столяров – Трансцензус (страница 2)

– И все?

– И все. Остальное увидишь сам.

– Ну значит – взлетим.

Я легонько целую ее в щеку.

Герда выпрямляется.

– Черт бы тебя побрал! Я ведь теперь не засну. Ладно, да провались оно все, пошли!.. Нет, подожди, я выключу этого дурака.

Феб тут же обиженно откликается:

– Зачем меня выключать? – И нравоучительным тоном: – В моменты эротической близости параметры личности становятся наиболее акцентированными. Вы же ученый, вы же исследователь, мадам! Это ценная информация, она нам будет очень полезна.

– О, как ты мне надоел! – восклицает Герда. – Отключись вообще.

– Мадам, ваши действия вступают в противоречие с протоколом…

– Говорю: отключись! Это приказ!

– Приказ выполнен, – нейтральным тоном извещает нас Феб.

В номере воцаряется тишина.

Я спрашиваю:

– Так он действительно отключился?

– Действительно. Приказ есть приказ. Еще не хватает, чтобы он нас записывал.

Она поднимается.

– Секундочку, – прошу я.

Открываю форточку.

За ней – чернота, плеск дождя.

Ветер, словно обрадовавшись, швыряет мне в лицо пригоршню брызг.

В тот день, когда я родился, тоже шел дождь. Правда, не этот нынешний Дождь, который пресса сейчас именует непременно с заглавной буквы, а просто внезапный июльский ливень, бурный, шумный, веселый, и ненадолго – закончился уже через час. Я знаю об этом из рассказов отца. Он даже стал в шутку называть меня «человеком дождя». Мне прозвище нравилось, звучало оно красиво, и лишь позже я чисто случайно узнал, что это метафора для саванта – отсталого, вроде дауна, но при этом с творческими способностями.

Дауном я, разумеется, не был, но отклонения у меня, несомненно, присутствовали. С другой стороны, можно сказать, что в определенном смысле мне повезло. Детство мое пришлось на «Эпоху трех революций». Во-первых, последовал давно ожидаемый прорыв в роботехнике: новые, пластичные, так называемые «живые» материалы позволили автоматизировать практически все непривлекательные формы труда, а во вторых, сопряженный с ним прорыв в области искусственного интеллекта замкнул производство и логистику в кластеры, не требующие участия человека. Работа стала необязательной: базовый доход, гарантированный теперь каждому гражданину, обеспечивал вполне комфортное существование. Управляемый термояд дал нам избыток энергии, биореакторы, синтезирующие тканевые культуры, решили продовольственную проблему, а подключение к виртуалу принесло невиданное ранее разнообразие ощущений. И наконец, это в-третьих, доктрина стабильности, почти мгновенно завоевавшая мир, фактически исключила из жизни межгосударственные конфликты, исчезли причины для конкуренции: экономики стали почти автаркическими, нивелировались различия, сосед за условной границей жил примерно так же, как ты. Пресса писала о наступлении Золотого века. Политики по всему миру клялись, что никому не позволят нарушить «равновесие благоденствия». Или, как выразился президент одной из великих держав: «Все горести и несчастья теперь позади. Отныне на наших часах всегда будет полдень!»

Так вот, отклонения мои заключались в том, что вплоть до окончания школы я воспитывался в основном дома, под надзором отца. Мать свою я почти не помнил, лишь иногда, очень смутно, всплывал у меня в сознании образ женщины, полулежащей в кресле у телевизора. В те годы как раз произошло тотальное подключение к виртуалу: зритель, надев височные чипы, мог как бы стать главным героем фильма, пройти в этом качестве весь прихотливый сюжет, ощущения были необыкновенные, сотни миллионов людей так же, как мать, на целые сутки, на месяцы и на годы проваливались в кинематографическую реальность, намного более интересную, чем обычная жизнь. Отец же, напротив, сериалов терпеть не мог, говорил, что это эрзац, жвачка для куриных мозгов. У него в этом пункте вообще были странности, он, например, не только запрещал мне входить в виртуал, но и был категорически против, чтобы виртуальные персонажи разгуливали по квартире, и, бывая по случаю (очень редко) в гостях у своих приятелей, я с завистью наблюдал, как у них выглядывает из-за угла Хитрый Лис или как Винни-Пух, плюшевый, добродушный, пузатый, сидя за общим столом, требует, чтобы ему добавили (виртуальной, разумеется) манной каши.

Точно так же отец запрещал мне играть даже в самые примитивные игры. Не стесняясь в выражениях, утверждал, что они превращают людей в законченных идиотов.

– Ты же не хочешь стать идиотом? – спрашивал он, открывая передо мной очередную книгу с картинками.

Да, он приучал меня ежедневно читать. И удивительно, но через какое-то время мне это занятие самому стало нравиться. Потому, вероятно, что картинки иллюстрировали далеко не всякое сюжетное действие, и я мог воображать многое самостоятельно – расцвечивая и преобразуя текст детской фантазией.

А мать исчезла, когда мне не было и трех лет. Куда она делась и почему, отец объяснять мне не стал. Ограничился тем, что сказал: мы ведь и вдвоем неплохо живем. Однако он не сдал меня в интернат, что в те годы стало повальным явлением, и даже в школе я был одним из немногих приходящих учеников. Работал он инспектором рудных шахт, считалось, крайней мере официально, что за автоматикой и искусственным интеллектом все же надо приглядывать, подозреваю, что это была чистая синекура. Хотя сам он с этим согласен не был, говорил: вот увидишь, эти тупоумные железяки еще преподнесут нам сюрприз. Но доказать свою правоту не успел, погиб накануне моих выпускных экзаменов. Была в его смерти какая-то ирония случая: вопреки рекомендациям тамошнего искина отец в одной из северных редкоземельных шахт приказал пробить незапланированную боковую штольню, якобы это перспективное направление, полез проверять ее лично – и вдруг рухнула кровля. Впрочем, он и до этого уезжал в длительные командировки, и тогда моим воспитанием занималась Ксения Александровна, некая дальняя родственница, вероятно, выбранная потому, что она, как и отец, обожала читать. Я все время видел ее с книгой в руках. Пример был вечно перед глазами.

В школе из-за этого у меня возникли большие трудности. С одной стороны, читать и писать я в самом деле умел – искусство, которым мучительно, шаг за шагом, овладевали мои одноклассники, но с другой – я позорно проваливал элементарные игровые тесты. Даже по древнему «Тетрису», с чего обучение начиналось, я целых три года занимал последнюю строчку в рейтинге класса. А во всяких шутерах и особенно поединках выбывал из игры буквально через пару минут. Положение не спасало даже то обстоятельство, что, в отличие от других, я мог внятно пересказать трехминутный ролик по физике, химии или истории. Учителя – не люди, конечно, а голографические фантомы, – обычно выставляли за это мне высшие баллы. Но кому, скажите, в реальной жизни требуется пересказ? Зато владение катаной и вакидзаси или умение мгновенно выхватить бластер и сжечь лучом цель давали человеку настоящий авторитет.

К счастью, в старших классах, когда мы перешли к сложным стратегическим играм, ситуация изменилась. Тут неожиданно выяснилось, что хоть в тактических поединках я был, мягко говоря, не силен, но стратегически с легкостью переигрывал лидирующих игроков, считавшихся недостижимыми. Через два года я даже вышел в общегородской финал «Овердрайва» и хоть занял в итоге лишь третье место, но это был несомненный успех. Меня после подтверждения результата вызвал к себе директор школы, уже реальный человек, не фантом, и спросил, правда ли, что я просто для удовольствия читаю книги. Я сознался, немного стесняясь своего архаизма, но директор, к моему удивлению, уважительно на меня посмотрел и сказал, что тогда, вероятно, мне следует идти в сценаристы: эта специализация подойдет мне лучше других.

Признаться, я чуть со стула не сверзился. К тому времени я и сам уже стал понимать, что мои успехи в стратегических играх вовсе не природный талант, а результат долгого и упорного чтения. Прав был отец: текст, в отличие от игры, семантически многозначен, он учит думать и находить правильные решения в ситуациях с высокой степенью неопределенности. Как раз то, что требуется для стратегических игр.

Вот в чем мне действительно повезло.

Спустя месяц я подал на конкурс свой первый сценарий, и хотя не прошел даже в финал, тем не менее, был каким-то чудом замечен: по сценарию поставили игровой трехминутный ролик, я получил свой первый бонусный гонорар.

Судьба моя, таким образом, определилась. Через пять лет я уже был профессиональным, вполне уважаемым сценаристом, не в первых рядах, разумеется, не в платиновой десятке, но и, без ложной скромности, не слишком далеко от нее. По моим сценариям крутились сразу три сериала, а последний из них, «Акомбо», о поисках пиратских сокровищ в поясе астероидов, получил приз симпатий зрительского жюри за лучшую приключенческую постановку. Ну и соответственно – бонусы, интервью, появление в новостях, приглашения на всякого рода престижные мероприятия.

Как я понимаю, мое преимущество перед сонмами менее удачливых соискателей состояло именно в том, что – опять-таки спасибо отцу! – я много читал. В моем распоряжении были сюжеты мировой классической литературы: одно дело, позевывая, просмотреть на уроке десятиминутный ролик, например по «Войне и миру» и другое – прочесть сам роман, там каждый эпизод можно было развернуть в самостоятельный сериал. Кроме того, я выработал свой собственный и, по-моему, оригинальный метод. Найдя в мировой литературе подходящий сюжет, я сначала писал по нему небольшой роман, осовременивая его, вводя с помощью нейросетевого редактора соответствующий антураж, а уже по роману делал сценарий, сокращая текст, вынимая чисто психологические, описательные фрагменты. И удивительная особенность: эти вынутые фрагменты все равно как бы присутствовали в сценарии, делая его живым, выделяя из худосочных и бледных схем, потоком низвергающихся на студии. Но самое интересное, что эти мои романы довольно охотно печатали на бумаге, крохотными тиражами, естественно: кто сейчас покупает бумажные книги? Однако читатели на них откликались, а сам факт бумажных изданий считался в нашей среде очень престижным.