Андрей Столяров – Копенгагенская интерпретация (страница 3)
Она прямо-таки светится от восторга. Она счастлива, хотя у нее осунувшееся, истаявшее тенями лицо, слабая синева под глазами, наверное, всю ночь переживала, ворочалась, выскальзывая из сна. И все-таки, она счастлива, и счастье это какой-то странной конвекцией передается Маревину. Его тоже прошибает температура, кружится голова. Он так же, как Дарина, в смятении, он так же, как она, пребывает во внезапном любовном беспамятстве. Это, несомненно, некий поворотный момент, некое мгновение, определяющее собой все дальнейшее: сделаешь еще шаг – и жизнь станет иной, не эпизодом, не текучим мгновением, а подлинным предназначением и судьбой.
Разве не этого он хотел?
Дарина между тем захлебывается словами: никогда еще… никогда ни с кем… чтобы – вот так… только с тобой… проснулась… как будто до этого вообще не жила… Она вся трепещет, она жаждет похвал, для нее это праздник, первый в ее жизни безоговорочный, настоящий, успех, она требует подтверждения чуду, которое свершилось вчера, на сцене, в чарующем перекрестье софитов. Она шепчет, что-то о перспективах, о настроении, о взаимности, о том, что у них еще вся жизнь впереди… годы, целые десятилетия… не расставаться ни на секунду… все получится… только – вместе… только – чтобы рядом был ты… Обещает, что дальше они возьмутся за «Свете тихий»… прямо просится… честное слово… проступает вся сценическая канва… лишь немного, совсем чуть-чуть прописать диалоги…
Выговаривает, торопясь:
– Я думала, ты меня прибьешь за то, что я перекроила твой текст… А оно вон как… неожиданно получилось…
У нее уже начинают пробиваться сквозь шепот какие-то перекрученные интонации, и Маревин, стараясь их приглушить, успокаивающе отвечает, что – да, да, да… было что-то подлинное… настоящее… что-то такое, чего обыденной речью не передашь… Один ангел над сценой чего стоит… Гениальная, потрясающая находка… Затем он в удивлении отстраняется: как это никакого ангела не было?.. Неужели никто не видел, кроме него?.. Вдруг пронзает: неужели только мираж?.. Спохватываясь, объясняет ей, что это просто такая метафора… А вообще, да, возьмемся… согласен… вместе пропишем… все сделаем… ты уже доказала: есть в тебе свет, который можно претворить в живые слова… Так он ей говорит. Немного выспренно, но для Дарины сойдет. И при этом он отчетливо понимает, что ничего подобного у них, конечно, не будет: ни «вместе пропишем», ни «десятилетий», ни «все получится» и – ни «на всю жизнь». Могло бы быть, но не будет, потому что свет в ней, разумеется, существует, но одновременно существует цена, которую следует за этот свет заплатить. Цена эта неизменна и высока. И потому они вновь по-настоящему обнимаются, еле дышат, ближе уже нельзя… И это в последний раз, о чем Дарина, естественно, не догадывается. Ей еще только предстоит об этом узнать.
Пока же он осторожно отодвигается от нее.
Все-таки дистанция – великая вещь.
И голос у него становится сдержанно-отстраняющий:
– Насчет Проталины… не торопись… Это могут быть функциональные колебания. Есть работа Бернара Ксавье, ты читала? О пульсирующей прерывистости континуума?
Дарина фыркает:
– Слышала что-то такое…
– Ну – вот…
Кажется, что молчание длится вечность.
Хотя – секунды четыре, не больше.
И Дарина, кажется, тоже кое-что понимает.
Понимает все то, что Маревин не решается ей сказать.
– По-моему, ты просто дурак. – с отчаянием говорит она. – Выдумал черт знает что, как будто очки для слепых надел… – Она встряхивает головой, так что разлетаются волосы. – На фиг!.. Ты меня подвезешь?
Ах да, она же без велосипеда.
Объясняла как-то, что принципиально на нем не ездит.
Вот еще незадача.
Принципы у нее!
– А пешком? – неловко спрашивает Маревин.
Дарина пожимает плечами:
– До города пять километров.
– Ну – по хорошей погоде…
– А призраки? – ядовито напоминает она.
Маревин морщится:
– Чушь! Никаких призраков нет.
Голосу его не хватает уверенности. После паука, убившего Лару, он готов поверить во что угодно. Тем более что слухи о призраках, которые похищают людей, ходят очень упорные. Люди ведь действительно пропадают. Он непроизвольно оглядывается, и сразу же, словно падает тень, начинает чувствоваться опасная тишина вокруг.
Иномирье.
Подступающая вплотную чужая земля.
Выхода у него нет:
– Ладно, пошли…
В молчании они торопливо добираются до шлагбаума. Дарина, опираясь о стойку, вскарабкивается на багажник.
Чуть подпрыгивает на нем:
– Подложить чего-нибудь мягкого у тебя не найдется? Я себе всю попу тут отобью.
Маревин лишь хмыкает. Слегка разворачивает велосипед и громоздится на него, мешковатым кулем, тоже цепляясь за брус шлагбаума.
– Давай держись!
Дарина тут же обхватывает его, прижимается, кладет голову на плечо.
– Кстати, прочла я эту твою… «Лолиту»… Ты был прав – скучная книга.
– Она не моя, а Набокова.
– Я это и имела в виду.
Маревин с силой отталкивается от земли. Перегруженный велосипед резко и опасно виляет. Дарина взвизгивает. Маревин в панике ловит ногой педаль, привставая, давит на нее всем телом, чтобы сохранить равновесие. К счастью, дорога здесь идет чуть-чуть под уклон. Велосипед, обретая устойчивость, катится все быстрее.
– Молодец!.. – Дарина чмокает его в шею. А потом горячими, тоскующими губами сжимает ему мочку уха.
Нашла время.
– Прекрати! – не оборачиваясь, кричит Маревин.
– А что такого? – невинно спрашивает Дарина.
– Чебултыхнемся из-за тебя!
– Если вместе, то я согласна…
Она прижимается к нему все сильнее. Молодец, не сдается, не считается ни с какими трудностями. Может быть, из нее что-то и прорастет. Маревин чувствует ее грудь, небольшую, но крепкую, девичью, которая елозит у него по спине. Лифчика Дарина, разумеется, не надела: откровенная близость, вскипающая обоюдным огнем. У Маревина из-за этого подрагивают и слабеют руки. Велосипед снова виляет и вздрагивает всеми частями на мелких камешках.
Чертова кукла!
Ведь навернемся сейчас.
Кое-как они все-таки добираются до окраины города. И когда впереди вырастают серые коробочки новостроек, Маревин аккуратно тормозит на обочине, упираясь в землю ногой.
– Слезай!
Дарина возмущенно фыркает:
– Тут еще километр идти…
Но Маревин неумолим:
– Кому говорю!
– Ну – пожалуйста…
– Еще не хватало, чтобы нас видели вместе!
– Ну и дурак, – опять говорит Дарина. Неохотно сползает с багажника, одергивает сбившуюся почти до груди футболку. – Кому какое дело, чем мы с тобой занимаемся. Вообще – мне двадцать четыре года, учти…
Маревин подхватывает:
– Я знаю, знаю. Ты свободная белая женщина и сама решаешь, как тебе жить… Пока!.. Да не по тракту тащись за мной, а в обход, дорога тебе известна, мимо домов.
– Иди ты к черту! – говорит Дарина.