Андрей Стоев – Холмы Рима (страница 41)

— Ну, для его принятия в своё время были веские основания. Но временами, как мы видим, его можно использовать несколько нестандартно. Полагаю, вы чем-то серьёзно рассердили его святейшество — он давно уже раздумывал, кому вручить эту награду, но вы так стремительно сумели её перехватить. — Епископ снова закхекал.

Неплохо я попал. Пускай и будет считаться, что я сам отверг, на самом деле это, в сущности, мало чем отличается от лишения дворянства. В княжестве имперское дворянство, конечно, значит немного, но в империю потом лучше не ездить — позорище будет изрядное. Да и в княжестве мне это уважения не добавит.

— Отказаться от баронства, я так понимаю, уже невозможно? — спросил я, обдумывая ситуацию.

— Боюсь, что это невозможно, — улыбнулся епископ. — Вы уже приняли его, и отказ на данном этапе будет ещё хуже незавершённой инвеституры. Хотя здесь я могу немного вам помочь — мы можем провести временную инвеституру, которую нужно подтверждать каждый год. В этом случае её невозможно будет объявить незавершённой. Ну а если вдруг вам это надоест, то вы можете отказаться её возобновлять, и это будет выглядеть гораздо лучше, чем аннулирование гоминиума папой. Бароном вы, конечно, при этом перестанете быть, но в целом на репутации это почти не скажется.

Звучит, конечно, замечательно, но это предложение рассчитано совсем уж на дурачка. При временной инвеституре я стану кем-то вроде временно исполняющего обязанности барона. Чтобы потом снова стать настоящим бароном, придётся крепко постараться это заслужить. А они будут водить у меня перед носом этой морковкой, и так может продолжаться годами и десятилетиями. Ну а если у меня вдруг получится решить проблему с лесными, то баронство у меня можно будет моментально и совершенно законно отобрать, просто не возобновив временную инвеституру. Хотя это не такой уж плохой вариант, если я действительно хочу отказаться от баронства, но вот хочу ли я этого?

— Благодарю вас, ваше преосвященство, — ответил я без энтузиазма. — Я очень тщательно обдумаю ваше предложение.

Глава 18

— … и хранить верность престолу Святого Петра в лице моего сюзерена епископа Дерптского. Перед богом и людьми клянусь блюсти на своих землях интересы церкви Христовой и защищать её не щадя живота своего…

Церемония гоминиума протекала обычным образом, хотя подготовка к нему заняла несколько дней. Камнем преткновения оказался текст церковной вассальной присяги, включающий в себя обязательства, которые я принять на себя никак не мог, например, клятву нести свет веры язычникам. Поскольку единственными граничащими с Ливонией язычниками были русские, с моей стороны это было бы довольно опрометчивым обещанием, даже учитывая, что эта клятва уже тысячу лет как стала формальностью.

В конце концов мы сошлись на том, что я поклянусь защищать церковь только на своих землях, и не буду брать на себя обязательств более общего характера. Помогло главным образом то, что технически я не являлся язычником — если бы я был поклонником какого-то из богов, вассальная клятва, скорее всего, стала бы вообще невозможной. Хотя в наше время религиозная нетерпимость, присущая христианству и прочим религиям единобожия, в значительной мере сгладилась, никак нельзя было сказать, что она исчезла до конца.

Конечно же, на временную инвеституру я не согласился — это сразу бы сделало меня не бароном, а просто временным управляющим, которому дали подержать баронство на время отсутствия хозяина. Таким образом, у меня сейчас было три года, чтобы навести порядок в баронстве. Через три года, если инвеститура не будет опротестована, баронство у меня уже никто не сможет отобрать, что бы я ни делал — конечно, при условии, что я не буду грубо нарушать вассальную присягу. Ну а если за эти три года я так и не сумею решить проблему с анклавом лесных, то инвеституру обязательно опротестуют — не думаю, что церковники дадут мне какую-то поблажку. Либо запросят за поблажку цену, которую я вряд ли захочу платить.

А на кого жаловаться? Разве что на себя — неумеренная жадность всегда приводит к проблемам. Я захотел сам поиметь что-нибудь с папы, но сильно себя переоценил. Правильнее было бы сразу рассказать матери про похищение, и отправить её разговаривать с папой. Папа от мамы тоже откупился бы чем-нибудь, но провернуть с ней подобный трюк он вряд ли бы рискнул. С другой стороны, можно ли добиться уважения, постоянно прячась за мать? Да я и сам этого не хочу — если уж я принял на себя роль главы семьи, то надо соответствовать.

Церемония была достаточно заурядной, так что присутствующих было немного, исключительно мои соседи. Леон Кнеллер барон фон Нейгаузен — кряжистый мужчина средних лет с небольшой шкиперской бородкой, — смотрел на меня тяжёлым взглядом. У меня было стойкое ощущение, что с баронством Нейгаузен отношения у нас не сложатся. Карл Штернберг барон фон Кастер наблюдал за церемонией с непонятной полуулыбкой, опираясь на вычурную трость. С ним пока всё неясно. Тереза Вальдфогель, аббатиса монастыря святой Анструды в Ольденторне, взирала на меня холодно, брезгливо поджав губы. Последний из соседей, Август Герстле, аббатграф Оденпе, выглядел дружелюбнее прочих, хотя это могло оказаться и маской. Самые опасные враги — это те, кто прикидывается друзьями.

Надо сказать, что титул аббатграфа оказался для меня удивительным открытием; я даже не сразу смог поверить, что меня не разыгрывают. Мирянин, который владеет — владеет! — монастырём, и использует его исключительно как доходное предприятие[57] — сам бы я, пожалуй, не додумался, что такое возможно. Оказалось, что очень даже возможно. Католическая церковь не перестаёт поражать меня своей предприимчивостью. Совершенно неудивительно, что именно она породила в нашем мире протестантство с его искренней убеждённостью, что богу милее тот, кто больше зарабатывает.

— … и да будет Всевышний свидетелем, что клятва моя правдива и дана от чистого сердца, — закончил я, вкладывая свои ладони в руки епископа.

— От имени матери нашей святой церкви принимаю твою клятву, Кеннер Арди, и объявляю тебя законным владетелем баронства Раппин, — провозгласил в ответ епископ, передавая мне меч. — Прими этот меч и рази им врагов господа нашего Иисуса Христа, Кеннер Арди барон фон Раппин.

Даже не знаю, как там сложится насчёт «разить врагов» — я Христу, вообще-то, и сам не то чтобы друг. Очень не по душе мне эта клятва, но конфликт обязательств может возникнуть только в том случае, если Новгород вторгнется в Дерптское епископство, что в обозримом будущем выглядит крайне маловероятным.

— Поздравляю вас, барон, — отечески улыбнулся мне фон Херварт. — Возможно, вам на первое время понадобится какая-то помощь от епископства? Мы могли бы передать в ваше распоряжение полсотни гвардейцев, вам наверняка пригодятся ещё какие-то силы, кроме этого меча, хе-хе.

Да-да, я знаю, что имея дело с попами и шулерами, надо всегда внимательно следить за руками. Мне в баронстве только и не хватало гвардейцев епископа.

— Благодарю вас за отеческую заботу, ваше преосвященство, — вежливо ответил я, — но в этом нет необходимости. Я уже отдал приказ о перебазировании одного из полков моей дружины, и завтра ожидаю его прибытия в Раппин. Полагаю, полного полка с приданной бронетехникой и штатом Владеющих вполне хватит для наведения порядка в баронстве.

— Ну что же, в таком случае желаю вам успеха, — на лице епископа промелькнула лёгкая тень недовольства.

Вот я и стал имперским бароном — как минимум на ближайшие три года. В крайнем случае, можно будет попробовать разобраться с лесными при помощи мамы. Не скажу, правда, что эта идея кажется мне удачной — во-первых, свои проблемы надо решать самому, а во-вторых, ещё большой вопрос, сможет ли мама эту проблему решить. Разве что устроить геноцид, но вряд ли она этого захочет, да я и сам считаю, что баронство того не стоит.

Преподобная мать Тереза поджала губы ещё больше, и резко развернувшись, промаршировала к выходу. Этап поздравлений она, очевидно, решила пропустить. Ну, не очень-то и хотелось. Фон Нейгаузен, кивнув мне, направился следом за аббатисой. Этот хотя бы кивнул — будем считать, что всё-таки поздравил. Фон Кастер с аббатграфом Августом подошли ко мне.

— Примите поздравления, барон, — добродушно сказал Август, а фон Кастер кивнул с прежней полуулыбкой. — Не обижайтесь на мать Терезу — она, как ей и положено, ревностная христианка, а вы у нас, не сочтите за обиду, не то язычник, не то еретик.

— Ни то ни другое, преподобный, — вежливо отказался я. — Я одарённый студент Академиума. Скорее меня можно назвать посвящённым Силы.

— Ах вот как! — поднял бровь Август. — Действительно, это нечто иное. Вы не могли бы рассказать о себе, барон? Мы знаем, что вы из Новгорода, но о вашей семье нам слышать не доводилось. Если не считать, конечно, вашей матери, о которой слышали все.

Довольно прямолинейный вопрос, но вполне законный. Оскорбительным он не считается, но всё же намекает на некоторое сомнение в благородстве происхождения. А отказ ответить будет автоматически воспринят как подтверждение сомнений и признание в безродности.

— Разумеется, господа, — кивнул я. — Наша семья является побочной ветвью фамилии Хомских, моя мать — племянница главы фамилии. Собственно, достаточно сравнить наш герб с гербом Хомских, чтобы наше родство стало очевидным. Мы также близкие родственники Ренских. Мать рода Ольга Ренская — моя родная бабка. Однако должен подчеркнуть, что мы уже лет двадцать, как отделились, и давно являемся независимым семейством. Если же говорить об империи, то мы в родстве с лотарингскими Арди через мою прабабку.