Андрей Стерхов – Последний рубеж (страница 13)

— А мне кажется, удачный портрет, — продолжая веселиться, заметил Старик.

— Хм…

— Вы так не считаете?

— Вам виднее, господин Верховный Комиссар.

— Да, верно. Мне виднее. Высоко сижу, далеко гляжу… Кстати, почему вы ничего не говорите о пропавшем раймондии?

— О рай… — Гринберг растерянно покрутил головой и нервным движением ослабил галстук. Вопрос явно застал его врасплох.

«Удар ниже пояса», — усмехнулся Харднетт.

— Вы уже в курсе? — ответил Гринберг вопросом на вопрос.

— Уже, — подтвердил Старик и пояснил: — Должность у меня такая — всегда быть в курсе всего.

— Мы, господин Верховный Комиссар, полагаем, что данный инцидент не выходит за рамки корпоративных интересов.

— Меня не интересует, что вы там полагаете, Гринберг! На чужой планете пропали двое землян, скоро уже сутки, как вы не можете найти их своими силами и при этом не соизволите проинформировать Секретариат Комиссии. Это как понимать? Как простую безалаберность? Или как… саботаж?

Старик говорил негромко, но со зловещим придыханием. Гринберг, словно рыба в руках рыбака, беззвучно хватал ртом воздух. Он не знал, что сказать.

А Харднетт в это время наблюдал, как в лесу потемнело, потом стало еще темнее, и еще — так, мало-помалу, гаснет свет в театральном зале перед началом спектакля. В какой-то миг лес вовсе погрузился в кромешную мглу. Лишь изредка его озаряли вспышки бледно-голубого света, и тогда проявлялись черные силуэты деревьев. Эти корявые, многорукие тени выглядели жутковато.

Гринберг, уличенный в попытке сокрытия важной информации, так и не смог ничего ответить, а Старик наседал:

— Вы что, действительно не понимаете, что два чрезвычайных происшествия подряд и на одной планете — это не случайность? А? Или у вас есть на этот счет своя точка зрения? Могу заверить вас, Гринберг, какой бы она ни была, она ошибочна. — Произнеся это, Старик некоторое время молчал, что-то обдумывая, а потом предложил: — Послушайте, Гринберг, может быть, вам стоит пройти курс реабилитации в Отделе коррекции точки зрения? Как считаете?

Гринберг после этих слов Верховного Комиссара побледнел. Потом посерел. Казалось, что он вот-вот потеряет сознание и выпадет из кадра. Но Старик, прежде говорящий жестко, сыграл на контрасте. Он вдруг перестал запугивать своего впечатлительного собеседника и заговорил с ним совершенно нормально:

— Ладно, Гринберг, будем считать, что вы осознали свою ошибку. И впредь…

— Да-да, — вытирая пот со лба, обрадовано закивал вице-президент, всем своим видом старательно выражая раскаяние.

— Что «да-да»?

— Впредь, господин Верховный Комиссар, мы будем незамедлительно информировать о подобных происшествиях Секретариат Комиссии… Чрезвычайной.

— И…

— Что? — не сообразил Гринберг.

Старик подсказал:

— И приложим максимум организационных и финансовых усилий, чтобы подобные происшествия в будущем не повторялись.

— Ну да, конечно! — воскликнул Гринберг, хлопнул себя по лбу, будто только что вспомнил, и послушно повторил: — Позвольте от лица Всемирной Сырьевой Корпорации заверить вас, господин Верховный Комиссар, что мы приложим максимум организационных и финансовых усилий для того, чтобы впредь подобное не повторилось.

— Все, Гринберг, конец связи.

— Позвольте, но…

— Ваша информация, господин Гринберг, официально принята к делопроизводству. О результатах своей работы Комиссия проинформирует руководство Всемирной Сырьевой Корпорации установленным порядком в установленные сроки. Если… Если, конечно, посчитает необходимым. Всего доброго. Спасибо за сотрудничество и передавайте привет господину Стокману.

— Всего наилучшего, гос…

Вице-президент не успел попрощаться, Старик отключил коммуникатор. Терминал автоматически вывел на экран сигнал первого федерального телеканала. Шел рекламный блок. Жизнерадостного болвана, нахваливающего майонез «Полонез», сменила длинноногая красотка в медицинском халате. Завертев неотразимым задом, она начала продвигать в массы пилюли от гормонального дисбаланса. Старик, было, прислушался к ее бодрому верещанию, но потом мотнул по-собачьи головой, сбрасывая морок, и переключил канал. На втором шел последний период первого матча финальной серии по хардболу. «Буйволы Ритмы» размазывали по стенке «Ганзайских Дьяволов». Узнав счет — 18:3, Старик отключил звук и вернулся к листу. Вновь стал что-то записывать. Причем так быстро, как это делает человек, спешащий зафиксировать удачную мысль. К Харднетту Верховный Комиссар обратился, не поднимая головы:

— Как тебе, Вилли, этот красавчик из Сырьевой?

Начальник Особого отдела с трудом оторвался от созерцания изменений, происходящих за виртуальным стеклом. Тьма, только что заполнявшая таинственный лес, стала рассеиваться. Солнечный свет вновь заскользил по влажным веткам. Ветер стих. Все задышало покоем.

— Обычные дела, шеф, — переведя взгляд на Старика, произнес Харднетт.

Такое обращение не являлось нарушением субординации. Верховный сам призывал подчиненных держаться запросто. Даже требовал.

— Обычные, говоришь? — переспросил он.

— Ну да, обычные, — повторил Харднетт. — Самые что ни на есть обычные. Нас не любят. Не любят и боятся. И дел с нами иметь не хотят. Никаких. Даже тогда, когда чувствуют, что необходимо, все равно тянут до последнего. Только если совсем уж припечет, тогда снисходят. Как в данном случае. Не думают парни из Сырьевой о глобальной безопасности. Что им глобальная безопасность? Неликвид. Они о сиюминутном пекутся. О шкурном. Я не удивляюсь. Все как всегда.

Старик выслушал и согласился:

— Да, ты прав, дружище. Боятся они нас, как черти ладана. И за свои задницы трясутся. И за свой бизнес тоже трясутся. И за задницы и за бизнес… И не знают, за что трястись пуще. Им ведь и не проинформировать жутко — статья корячится. И проинформировать страшно, потому как накладно. А ну как тиберрийцы, в самом деле, насвинячили? А? Мы ведь тогда лавочку-то прикроем. Ведь так?

— Безусловно… А вы, шеф, думаете, до этого дойдет?

— Моя интуиция, а она меня ни разу еще не подводила, подсказывает, что все идет к тому. Сам-то читал последние сводки по Тиберрии?

Харднетт кивнул:

— Ознакомился, конечно. Пропал груз, куда-то исчезли двое конвойных. Все там как-то неспокойно. Сначала вертолет. Луч какой-то дурацкий… А через трое суток вот эта вот ерунда с раймондием. Уровень оперативной информации по негативу — «Черная Стрела».

— То-то и оно, — согласился с такой оценкой Верховный. — Что-то там неладно, Вилли, на этой самой Тиберрии.

— Прикажете отправить федерального агента?

Сразу Старик ничего не ответил. Какое-то время молча писал. Потом поставил точку, отложил перо и, помахивая листом, чтобы скорее высохли чернила, сказал:

— Вот что, Вилли… Я тут подумал… Слушай, а не смотаться ли тебе туда самому?

— Самому?! — изумился Харднетт.

— А что? — Верховный пожал плечами: мол, чего в том удивительного. И стал убеждать чуть ли не по-дружески: — Встряхнешься. Проветришься. Вспомнишь дни веселые. А то, глядишь, через пару лет… Ну не через пару, так через пять точно, мое место займешь и погрязнешь в бумажной рутине. Черта с два тогда из этого кабинета вырвешься. Поверь мне, захочешь куда-нибудь съездить, а не сможешь. Будешь локти потом кусать и метаться по клетке. — Он заговорщицки подмигнул: — Ну что? Выписываю лицензию на твое имя? Или как?

— Как прикажете, — сдержанно, уже без каких-либо эмоций, ответил Харднетт.

Особого энтузиазма от предложения он не испытывал. И дело было не в том, что полевая работа его пугала. Ничего подобного — за радость. Просто не понимал, какой именно хитроумный трюк по отношению к нему затеял Верховный Комиссар. В том, что не все так просто, как на первый взгляд кажется, Харднетт даже не сомневался.

А Старик остался доволен его ответом.

— Знал, что согласишься, всегда был легок на подъем. — Он потащил за цепочку и вытянул из кармана халата медальон лицензии. — Ночью еще распорядился откатать. На, держи.

Харднетт вылез из кресла и подошел к Верховному Комиссару. Взял из подрагивающей руки медальон, приступил к авторизации. И тут Старик, заглядывая ему в лицо, заметил, словно, между прочим:

— А мне это по душе, Вилли.

— Что именно? — не уловив подвоха, уточнил Харднетт.

— Не споришь с тем, что рано или поздно займешь мое место. Хорошо, что не споришь. Это правильно. Это по-честному.

Верховный явно «брал на пушку», но Харднетт не позволил дрогнуть ни единому мускулу на лице:

— Я никогда не думал над этим, шеф.

Сказал, как отрезал.

— Неужели? — с плохо скрытой иронией спросил Старик и снял очки.

Харднетт на дух не переносил веселых аппаратных игрищ и всячески избегал их. Он пришел в органы не карьеру делать, а дело. Без дураков — дело. Но когда нарывался на каверзный вопрос, знал, что ответить. Умные люди и жизнь научили.

— Если серьезно, то я считаю, шеф, что вам еще трудиться и трудиться на благо народов Федерации, — отчеканил Харднетт, мигом перейдя с неформального на сугубо официальный тон. — С вашими знаниями, с вашим богатым опытом уходить — преступление.

Говорил он так, чтобы в голосе слышались ноты уважения на грани преклонения. Но не пресмыкательства. Ни в коем разе! Старик не любит откровенных подхалимов. Впрочем, Харднетт таковым никогда не был и не собирался становиться.