Андрей Стерхов – Быть драконом (страница 50)

— А серьёзно… — Мне показалось, что Михей несколько смутился. Во всяком случае, долго молчал, подбирая нужные слова. Наконец сказал: — Дело в том, что тогда Потапов выставил театральный веер, принадлежащий якобы самой княгине Волконской. Ну и я подтянулся.

— Кто такой Потапов? — поинтересовался я.

— Да есть тут один коллекционер. Считает себя, круче всех.

Михей сказал это с такой язвительностью, что сам себя выдал. Но я всё-таки уточнил:

— Для тебя это было в некотором роде вызовом?

— А то! Конечно.

— И ты повёлся?

— Повёлся. Решил ему нос утереть. Глупо, да?

— Да уж, не умно. Это и называется «по секрету всему свету».

— Но ведь только восемь часов простояла.

— Как видишь, хватило. Кто-то оценил вещицу по достоинству и при случае слямзил.

Я задумался и пока думал машинально насадил по одному заряженному кольцу на безымянные пальцы. Альбинино кольцо сунул в карман, а браслет стал вертеть в руках. Потом натянул его на правую руку и спросил:

— Не этот ли самый Потапов навёл?

— Не исключаю, — ответил Михей.

— А Потапов этот — он посвящённый?

— Нет. Он так… — Михей сделал такое движение рукой, будто вкручивает лампочку. — Собиратель.

— А может, он и спёр?

— Вряд ли. Это маг сделал.

Сказано было с убеждённостью, которая ни могла меня не заинтересовать.

— Почему ты так решил? — спросил я.

— В лавку приедем, сам увидишь, — ответил Михей.

Тут он был прав, любое разбирательство нужно начинать с осмотра места преступления. И чем раньше к нему приступить, тем лучше, ибо работа по горячим следам зачастую приносит неплохие плоды. Вот почему я быстро сунул кольт в кобуру (сыщик без «машинки» всё равно что кот с презервативом) и потянул незадачливого ростовщика на выход.

2

Лабаз Михея Процентщика со времён первых кооперативов занимает цокольный этаж (а проще говоря — подвал) солидного дома дореволюционной постройки, что стоит на углу Российской и Марата. Дом нежилой, на первом этаже магазины, на втором и третьем — конторы-офисы. Вход в лавку вырублен с торца и оборудован вполне современными механическими жалюзи.

— Видишь? — сказал Михей, когда мы выбрались из машин. — Всё чин-чинарём, всё как у людей.

Потом ещё и постучал ногой по стальной кольчуге, показывая насколько прочна.

— Лавку сам открывал с утра? — уточнил я.

— Сам, — ответил Михей.

— И жалюзи…

— Были опущены.

— Ещё вход есть?

— Нет, этот единственный.

— А окна?

— Нет тут никаких окон. Глухой подвал.

— А вечером лавку кто запирал — ты или продавец?

— Естественно, я. Всегда последним ухожу и сам всё запираю.

Михей щёлкнул пультом, жалюзи радостно заскрипели и пошли собираться в кучу.

Когда ростовщик сунул ключ в замок двери, я спросил:

— Сигнализация есть?

— Имеется. Утром с пульта снял.

— Неужели выведена на пульт вневедомственной охраны? — подивился я.

— Нет, — ответил Михей и не без гордости пояснил: — Мы тут в складчину своих гавриков держим.

«На всём экономит, — подумал я. — Если человек жаден, то он жаден во всём. За рубль белку в лесу насмерть загоняет, за кроуль — сам удавится».

— А свою защиту накладываешь? — спросил я для порядка, уже догадываясь, каким будет ответ.

И угадал.

— Нет, — ответил Михей и даже не смутился.

Слов не было, оставалось только головой покачать: оказывается, даже для личной безопасности Процентщику Силы жалко.

«Это уже шиза какая-то, — мысленно поставил я ему диагноз. — Тут хороший доктор нужен. Лучше — профессор. А ещё лучше — академик Академии медицинский наук».

В лавке пахло по-особенному, именно так пахнет сгустившееся время — сандалом, пылью и прелой стружкой. Михей повёл меня через зал прямо в кабинет, но я задержался у стенда с банковскими кредитными билетами. Сразу (наверное, потому что желтоватая) кинулась в глаза «сотка» 1989 года с Екатериной Второй в овале. Улыбка императрицы и самодержицы всероссийской ничем не уступала улыбке Джоконды. Была такой же милой и загадочной. Я засмотрелся.

— Ты идёшь? — поторопил меня Михей и, не дожидаясь ответа, вышел из зала через служебную дверь.

— Иду-иду, — крикнул я и, неловко развернувшись, задел локтём стоящую на постаменте огромную китайскую вазу.

Ваза, в росписи которой присутствовала пара священных драконов, покачнулась и стала падать. Я едва-едва успел принять её горло на подъём ноги.

Бережно водрузив фарфоровую реликвию на место, с облегчением подумал: «Пронесло. И Михей бы не простил, и сам себя три года ел бы страшным поедом».

И то.

Быть может, именно эту самую вазу преподнёс Конфуций архивариусу Лао-цзы при личной встрече. Говорят, была такая встреча. А ещё говорят, что перед тем, как попрощаться, Конфуций сказал: «Птицы летают, рыбы плавают, животные бегают. Бегущее животное можно заманить в западню, плавающее — в сеть, а летящее — настигнуть стрелой. Но как быть с драконом?» По легенде Лао-цзы ответил таким образом, что Конфуций долго не мог придти в себя и потом ещё два года шептал по ночам на ухо наложнице: «Я видел Лао-цзы, я видел дракона».

Когда я вошёл в логово отчаянного скупердяя, мне было сразу указано на метровый мраморный пьедестал, имитирующий формой дорическую колонну. На нём всеми цветами радуги сверкал хрустальный колпак с набалдашником.

— Тут, что ли, чаша стояла? — спросил я, подошёл и приподнял прозрачную крышку.

— Да, там, — подтвердил ростовщик и тяжело вздохнул. — Стояла. Теперь не стоит.

— А чего, раз так дорога, сейф для неё не завёл?

— Не видел смысла.

— А теперь видишь?

— И теперь не вижу. Тут маг поработал, а маг и из сейфа бы…

Я его перебил:

— Да с чего ты взял, что это дело рук мага?

— Разве это не очевидно? — удивился моей бестолковости Михей. — Сам посуди: жалюзи не тронуты, все замки и двери в порядке, в полу, потолке, стенах пробоин нет, а чаша пропала. Кто мог так всё аккуратно провернуть? Только маг.