Андрей Стародубцев – Правда или Ложь. Часть 2 (страница 2)

Я лежал — вернее, моё тело безвольно распростёрлось на жёсткой больничной койке, — а я сам сидел рядом и пристально смотрел на него. Было неловко, почти стыдно: оно пребывало в таком беспомощном состоянии, а я, свободный от его оков, ничего не мог сделать. И всё же я был в поисках решения, ответа — что дальше? Он пульсировал где‑то на краю сознания, манил, звал к действию.

Все, кто описывал состояние в коме, были не до конца откровенны. Они упускали нечто важное — то, что я ощутил в полной мере. Помимо собственных чувств и мыслей, здесь присутствовали иные сущности, скользили по граням реальности, шептали что‑то едва уловимое. Я почувствовал это особенно остро, когда услышал:

— У тебя не получится…

Глава 2 Кэтрин.

Проводник — это мост, который существует между мирами, но не принадлежит ни одному из них.

Я отвлёкся от созерцания своего тела и резко обернулся в сторону, откуда донёсся голос. Вокруг не было привычных людей в физических телах — ни врачей, ни медсестёр, ни посетителей. Лишь одна фигура, такая же, как я. Говоря «такая же», я не имею в виду обычного человека, как это принято считать.

Передо мной стояла прозрачная, но вполне отчётливая сущность — миловидная женщина с тонкими чертами лица и безмятежным взглядом. Её облик сохранял индивидуальность: она была красива той вечной, вневременной красотой, что не зависит от возраста. Одета она была просто — в лёгкое платье пастельного оттенка и тонкий кардиган, какие сейчас носят в прохладные дни. Волосы, уложенные в небрежную причёску, слегка мерцали, словно сотканные из лунного света. Она стояла в пяти шагах от меня и загадочно улыбалась — улыбка её таила в себе одновременно и сочувствие, и предостережение, будто она знала что‑то, чего пока не дано было понять мне.

— Простите? — произнёс я, лишь бы нарушить неловкую тишину, голос прозвучал непривычно глухо, будто доносился издалека.

Её улыбка стала чуть шире, в уголках глаз собрались тонкие лучики морщин — не от возраста, а словно от затаённого веселья.

— Ты не сможешь, — повторила она, и в этих словах прозвучала не угроза, а спокойная уверенность человека, знающего непреложный факт.

— Что не смогу? — я встал и невольно сделал шаг назад, но пространство вокруг будто сжалось, не позволяя отдалиться.

Она сделала шаг навстречу — плавный, почти танцующий, беззвучный, как движение тени на стене. Затем ещё один, и ещё, пока не оказалась почти вплотную ко мне. Её рука, лёгкая и невесомая, коснулась моей щеки.

Я вздрогнул — и тут же замер, поражённый ощущением. Она была тёплой. Именно тёплой — это чувство резануло по нервам, выбиваясь из привычной картины. Большинство тех, кого я наблюдал здесь — вероятно, пациенты этой клиники, — источали холод. Они скользили мимо меня, бросая подозрительные взгляды, и исчезали в туманных переходах между мирами. Их ауры мерцали тускло, как угасающие звёзды, а прикосновения, если случались, оставляли после себя озноб и пустоту.

Но эта женщина была иной. В ней чувствовалась жизнь, сила, знание. Она вела себя так, словно знала обо мне всё — от первого крика при рождении до того самого конца, о котором я и сам пока не имел ни малейшего представления.

Я осторожно убрал её руку от своего лица и выпрямился во весь рост. Теперь наши глаза оказались почти на одном уровне. В её взгляде я уловил искры веселья — не злорадного, но какого‑то отстранённого, словно она наблюдала за экспериментом, исход которого заранее предрешён.

— Я не понимаю… — начал я, стараясь унять дрожь в голосе и надеясь выудить хоть крупицу информации о том, чего сам пока не мог осознать.

— Майкл, — она склонила голову набок, и в этот момент мне показалось, что она заглянула прямо в душу — туда, где клубились мои страхи, метались сомнения и притаились самые тёмные демоны. — Ты здесь ненадолго и скоро уйдёшь. Я вижу тебя насквозь: твои желания, надежды, страхи. И я знаю, чем именно они закончатся. И да — ты не сможешь ничего изменить.

Эта мысль пришла ко мне внезапно, подобно яркой вспышке молнии в тёмном небе моего сознания. Я вдруг осознал всё с такой кристальной ясностью, что едва не рассмеялся — настолько простым и очевидным оказалось то, чего я не замечал раньше. Решение лежало прямо передо мной: протяни руку — и оно исполнится, стоит лишь поверить.

Я всмотрелся в её бесцветные глаза — они напоминали предрассветное небо, где редкие звёзды ещё не успели погаснуть. В них мерцали искорки, похожие на далёкие светила, пульсирующие в ритме неведомого космоса. Кто она? Откуда знает моё имя?

— Я — Кэтрин , — прозвучало в тишине больничной палаты. Просто и в то же время обворожительно.

И тут я осознал: она не открывала рта. Звука не было. Но я слышал ее! Это было невероятно! Я слышал её мысли — ясно, отчётливо, словно они вливались прямо в сознание.

Ощущение напомнило внезапное прозрение. Представьте: вы как обычно слушаете музыку. У вас нет музыкального слуха — вы не отличите ноту до от ноты ля. И вдруг — щелчок. Вы не просто слышите мелодию, а различаете каждую ноту, улавливаете ритм, чувствуете малейшую фальшь, когда в аккорде рука гитариста случайно дрогнула. С этого момента вы больше не можете просто слушать музыку, беспечно наслаждаясь лишь мотивом и голосом певца. Теперь вы следите за каждым звуком, анализируете технику, замечаете, что солист не так уж хорош — его вокал слаб, он фальшивит на высоких нотах. Это другое измерение, новый уровень восприятия, от которого уже не вернуться к прежнему.

— Не могу? Но почему? — выдохнул я, чувствуя, как внутри закипает смесь отчаяния и упрямого сопротивления.

Кэтрин чуть склонила голову, её улыбка стала мягче, почти сочувственной.

— Потому что правила установлены не тобой и задолго до тебя, Майкл, — произнесла она. — И ты — лишь часть той большой игры, где каждый ход уже расписан. Но не бойся… у каждого есть шанс увидеть истину. Пусть и по-своему. Вопрос лишь в том, готов ли ты её принять.

Она медленно отвернулась от меня и устремила взгляд на моё тело, безжизненно распростёртое на больничной койке. В её фигуре появилась какая‑то новая тяжесть, словно сама реальность вокруг неё сгустилась, стала плотнее.

— Ему осталось недолго, — произнесла она глухо, и голос её теперь звучал не как раньше — в нём зазвучали низкие, вибрирующие ноты, от которых по спине пробежал ледяной озноб. — И ты не спасёшь то, что уже мертво. Просто твой мозг, твоё сознание ещё цепляется за эту жизнь, но это пройдёт. Ты должен принять произошедшее как свою судьбу.

Она вновь повернулась ко мне — и я отшатнулся. В её глазах больше не было ни веселья, ни сочувствия. Это были глаза Смерти: чёрные, бездонные, поглощающие свет. От неё повеяло таким пронизывающим холодом, что воздух вокруг словно заледенел, а дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

— Кто ты? — сорвалось у меня, едва она подняла руку и протянула её ко мне.

Я отпрянул, словно от обжигающего пламени. Она снова улыбнулась — но теперь в этой улыбке не было ничего человеческого.

— Я та, кто заберёт тебя, как только ты перестанешь цепляться за иллюзию, — её голос проникал прямо в сознание, обволакивал, давил. — Ты застрял между мирами, Майкл, но я облегчу твои страдания — только попроси меня.

— Я не понимаю… — снова прошептал я, чувствуя, как земля уходит из‑под ног.

Улыбка мгновенно исчезла. Её лицо превратилось в бесстрастную маску, а в комнате произошло нечто жуткое: стены покрылись тонким слоем инея, который расползался причудливыми узорами, словно морозные пальцы скользили по поверхности. Лампочка под потолком замерцала, замигала, отбрасывая неровные тени.

— Майк! — её голос прозвучал резко, хлестко, как удар кнута. — Ты мёртв… Пойми это уже наконец и смирись. Та авария — ты погиб в ней. Твой мозг ещё живёт, но тело — нет! Почему ты всё ещё цепляешься за него? Что тебя держит здесь?

Она пристально вгляделась в мои глаза, пытаясь отыскать причину моего странного упорства, прочесть то, что я сам не мог до конца осознать.

— Вижу, ты в замешательстве… — она чуть склонила голову, и в этот миг иней на стенах заиграл голубоватым светом. — Я поясню. Те из вас, кто испытал клиническую смерть, могут вернуться обратно в мир материи — но не ты. У тебя, в отличие от них, нет незавершённых дел. Ты закончил свой путь и можешь закрыть за собой эту дверь вместо того, чтобы стоять в проходе и постоянно оглядываться назад.

Я понимал её, понимал правильность её слов и доводов — всё так. Тогда почему я всё ещё тут? Почему не могу уйти, как остальные?

Постепенно эта мысль дала корни в моём сознании, пустила тонкие ростки сомнений. Мой взгляд невольно скользнул по конверту, лежавшему на тумбочке у изголовья кровати. Он был слегка потрёпан, с загнутыми уголками — видно, его не раз брали в руки.

Кэтрин перехватила мой взгляд — и это её снова рассмешило. Смех прозвучал неожиданно звонко, почти по‑детски, но в нём чувствовалась древняя, пугающая мудрость.

— Серьёзно? — она приподняла бровь, и её глаза на мгновение вспыхнули алым. — Майкл, ты же влюблён… Так вот что тебя держит здесь! Теперь понятно, почему я не имею над тобой полного контроля. Ты влюблён…

Я перевёл взгляд с Кэтрин на конверт, а затем, словно стыдясь чего‑то сокровенного, опустил глаза. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.