Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга вторая (страница 27)

Больше всего меня пугала собственная мысль о том, что с рациональной точки зрения Ростовский поступил правильно, потому что Данила был обречен. Быстрый удар в сердце избавил его от мучительной агонии. А полученная Юрием Руна усилила нашу команду, дав нам еще одного трехрунника.

Если отбросить эмоции, мораль и человечность — это был логичный поступок. Именно так поступил бы настоящий лидер на Играх. Использовал бы каждую смерть с максимальной эффективностью.

Меч задрожал сильнее. Капля крови Ростовского упала на траву, смешиваясь с красной кровью Данилы и маслянистой жижей Твари.

— Ты колеблешься, — сказал Ростовский, в его голосе проявились нотки разочарования. — Значит, ты все еще слишком человечен для этого мира. Это слабость, Олег. Слабость, которая тебя погубит…

— Заткнись, — прошипел я, усиливая нажим, и алая кровь потекла по лезвию моего клинка.

— Опусти меч, — продолжил Юрий, игнорируя угрозу. — Прекрати этот спектакль — ты не убьешь меня. Не потому, что я тебе нужен — хотя это тоже правда. А потому, что где-то глубоко внутри ты все еще цепляешься за иллюзию, что можно пройти Игры и остаться человеком.

Я смотрел в его глаза и видел, что в них не было страха. Только усталость и жалость. Он жалел меня? Убийца, только что зарезавший товарища ради Руны, жалел меня?

— Я дам тебе совет, командир, — тихо произнес Ростовский. — Бесплатный. Прими то, кем ты становишься. Не борись с этим. Руны меняют нас и делают теми, кем мы должны быть. Сильными. Безжалостными. Способными на все ради выживания. Это не проклятие — это дар Единого!

— Это безумие! — возразил я.

— Это реальность, — уверенно возразил он. — Реальность Игр Ариев. Реальность мира, в котором мы живем. Ты можешь принять ее или погибнуть, цепляясь за обломки прошлого.

Я стоял, прижимая острие меча к горлу Ростовского, и чувствовал, как во мне борются две личности. Человек, которым я был раньше — добрый, справедливый, верящий в честь и товарищество. И хладнокровный убийца, для которого жизнь других — лишь ресурс для получения силы.

Выбор нужно было делать сейчас. На этой залитой кровью поляне, под взглядами товарищей, в окружении смерти. Убить Ростовского — и сделать последний шаг к превращению в чудовище. Или отпустить — и доказать себе, что еще есть границы, которые я не готов переступить.

— Командир, — тихий голос Оксаны нарушил напряженную тишину. — Что бы ты ни решил, мы поймем. Но подумай — если ты убьешь его сейчас, как мы сможем доверять тебе в будущем? Сможем ли быть уверенными, что следующим не станет кто-то из нас?

Ее слова обрушились на меня, как ушат холодной воды. Я посмотрел на лица товарищей. В их глазах читался страх. Не только страх перед Ростовским — страх передо мной.

Медленно, очень медленно я убрал меч от горла Юрия. Клинок оставил тонкий разрез на его шее — не смертельную рану, а лишь предупреждение.

— Ты прав, — глухо и устало произнес я. — Между нами нет разницы. Мы оба убийцы. Но я, в отличие от тебя, еще помню, что значит быть человеком. И именно поэтому ты жив.

Я отступил на шаг и опустил меч. Ростовский поднял руку к шее и утер кровь, не отрывая взгляда от моего лица. На его лице появилась странная улыбка — не торжествующаяи не насмешливая, а одобрительная.

— Когда-нибудь ты поблагодаришь меня, — сказал он. — За то, что я озвучил тебе правду. За то, что помог сделать первый шаг.

— Когда-нибудь я, возможно, убью тебя, — ответил я. — Но не сегодня.

Я повернулся к остальным кадетам. Они смотрели на меня с опаской, словно не узнавая. И правильно делали — я сам себя не узнавал.

— Возвращаемся в лагерь, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А что скажем наставникам? — спросила Вележская.

— Правду, — я пожал плечами. — Что Данила погиб в бою с Тварью. Героически. Защищая товарищей.

— А остальное? — она кивнула на Ростовского.

— Какое остальное? — я посмотрел ей прямо в глаза. — Мы сражались с Тварью и потеряли бойца. Трагичная история, но такова реальность Игр.

Вележская кивнула. Она поняла — я покрываю Ростовского. Не из симпатии, не из слабости, а из банального прагматизма. И из понимания простой истины — если начну убивать за такие проступки, скоро рядом со мной никого не останется. А еще команда нуждалась в сильных бойцах, тем более — в трехрунниках.

Мы двинулись обратно к лагерю молчаливой процессией. Ночной лес провожал нас тишиной. Даже обычные ночные звуки стихли, словно природа оплакивала еще одну потерянную душу. Или праздновала рождение нового чудовища — не знаю, что вернее.

Я шел впереди, ведя свою потрепанную команду домой. В голове крутились мысли о будущем. Ростовский был прав — я менялся. С каждым днем, с каждым убийством становился все меньше человеком и все больше — оружием. Вопрос был лишь в том, успею ли я исполнить обет мести, прежде чем окончательно потеряю себя. И захочу ли мстить, когда потеряю последние остатки человечности.

Я стиснул рукоять меча и ускорил шаг. Позади остались три трупа — Твари, Данилы и того Олега, которым я был еще вчера. Впереди ждали новые испытания, новые смерти и новые выборы. И я понимал, что каждый выбор будет уводить меня все дальше от света. Пока однажды я не обнаружу, что стою по другую сторону черты, глядя на мир глазами чудовища, глазами Твари.

Глава 13

Все тайное стало явным

Утро пришло нехотя, словно солнце не желало освещать то, что произошло ночью. Рассвет окрасил небо над Ладогой в болезненно-бледные тона — не алые и золотые, как обычно, а грязно-розовые, напоминающие разбавленную водой кровь. Туман стелился над землей плотным саваном, цепляясь за траву и кусты, и медленно отступал под натиском тепла.

Я стоял у края плаца и наблюдал, как кадеты нехотя выползают из палаток и строятся на утреннее построение. В других секторах все шло как обычно — негромкие приказы наставников, дежурные шутки и приглушенные разговоры. В нашей команде царила напряженная тишина. События прошлой ночи повисли над нами невидимым, но ощутимым грузом.

Ростовский стоял в первом ряду строя и удовлетворенно улыбался, поглядывая на свое левое запястье, где теперь мерцали три Руны. Он не скрывал их — наоборот, закатал рукав рубашки повыше, демонстрируя всем свою новообретенную силу. Надменное выражение его лица и исполненный торжества взгляд раздражали меня до зубовного скрежета.

Гдовский появился на плацу бесшумно, как всегда. Его массивная фигура материализовалась из утреннего тумана, словно он был его частью. Лицо наставника выражало каменное спокойствие, но я уже научился читать его мимику и отметил легкое напряжение в уголках глаз, чуть более резкие движения, чем обычно, и плотно сжатые челюсти. Что-то было не так.

— Построиться! — рявкнул он, и его голос эхом прокатился над плацем.

Мы выстроились по отрядам, а я занял свое место перед командой. Все участники вчерашнего ночного боя с Тварью старались не смотреть в сторону Ростовского и глядели в глаза Гдовскому.

Наставник медленно прошелся перед строем, его тяжелый взгляд скользил по лицам кадетов, словно он искал на них ответ на невысказанный вопрос. Остановившись в центре, он сцепил руки за спиной и заговорил.

— Кадеты, у меня для вас неприятные новости. В последние дни участились случаи исчезновения ваших товарищей. Не на арене, не в честном бою, а в лесу. Пропадают они бесследно, словно их поглощает сама ночь. Или Твари…

Гдовский сделал паузу, давая словам осесть в наших головах. По строю пробежал едва слышный шепоток, который тут же стих под его давящим взглядом.

— Если кто-то из вас обладает информацией об этих исчезновениях, сейчас самое время поделиться ею. Поделиться добровольно.

Наставник выделил последнее слово и еще раз оглядел наш строй.

На плацу воцарилась тишина. Никто не проронил ни слова. Я держал лицо бесстрастным, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Образы трех убитых кадетов встали перед глазами — их искаженные мукой лица, кровь на траве, мертвые глаза…

— Что ж, — продолжил Гдовский после длинной паузы, — у меня есть официальное сообщение. Сегодня утром в лесу были найдены останки вашего товарища — Данилы Муромского.

Кто-то из девушек не сдержал всхлип. Десятники переглянулись, на их лицах отразился страх, смешанный с облегчением — речь шла только о Даниле. Остальные кадеты ни о чем не подозревали и встревоженно ожидали разъяснений от наставника.

— Еще раз спрашиваю, — голос Гдовского стал жестче, — есть ли желающие поделиться информацией о том, что произошло с десятником Муромским?

Наступила гробовая тишина. Ростовский напрягся. Его левая рука дернулась, и он прижал запястье с тремя рунами к бедру. Остальные участники ночной вылазки старательно смотрели в землю или прямо перед собой — куда угодно, только не на наставника.

— Превосходно, — в голосе Гдовского прозвучала явная угроза. — Тогда проведем небольшую проверку. Всем поднять левую руку и оголить запястье!

Гдовский медленно пошел вдоль строя, внимательно разглядывая каждого кадета. Его шаги гулко отдавались в утренней тишине — размеренные и неторопливые. Он останавливался перед десятниками и внимательно вглядывался в их напряженные лица, словно мог прочитать правду в глазах.

Он дошел до Ростовского и остановился. Долгие секунды они смотрели друг другу в глаза — наставник и кадет, десятирунник и новоиспеченный трехрунник. Юрий не отводил взгляда. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я видел, побелевшие костяшки его крепко сжатых кулаков, и испарину, выступившую на лбу. Гдовский молчал, его лицо оставалось непроницаемым, но воздух между ними, казалось, искрил от напряжения.