Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга третья (страница 38)

— Я ценен лишь до тех пор, пока не появится еще один или два пятирунника, — заметил я, иронично улыбнувшись. — А до конца первого этапа остается еще месяц…

— Нужно жить сегодняшним днем, — сказал Свят. — Пойдемте. Нам еще многое нужно обсудить.

Обратно в наш сектор мы шли под моросящим дождем. Серое небо нависало низко, касаясь зубцов крепостных стен. Капли были мелкими, почти невидимыми, но проникали везде — под воротник, в обувь и, казалось, даже в мысли.

На душе было скверно. Я чувствовал себя так, будто на спине у меня действительно нарисовали мишень и объявили вознаграждение за попадание в десятку с одного выстрела.

Глава 16

Капитуляция логики

Воздух в Крепости был влажным и тяжелым после недавнего дождя. Дожди шли все чаще и чаще, принося с собой холода и напоминая о предстоящей зиме. Капли воды все еще срывались с каменных выступов, падая в лужи с мерным звуком, похожим на отсчет метронома. Каждая капля отмеряла оставшиеся секунды чьей-то жизни — может быть, моей, а может быть одного из трех сотен других кадетов.

Я стоял в тесной толпе у подножия возвышения, где под неоновыми куполами арен только что закончился очередной отборочный турнир. Очередная выбраковка с помощью лицензированных убийств — беспристрастная селекция, где выживали не лучшие, а те, кому повезло оказаться более жестокими, чем противники.

Рунные барьеры погасли один за другим, открывая нашим взорам результаты боев. На черных камнях арен лежали тела — двенадцать молодых жизней, оборванных во имя древней традиции и необходимости обретения Рунной Силы. Кровь медленно растекалась, собираясь в углублениях. В мерцающем свете факелов она казалась черной, как нефть.

Кадеты смотрели на арены молча, каждый погруженный в свои мысли. Лица были непроницаемыми масками — мы научились скрывать эмоции так же хорошо, как владеть мечом. Но я видел мелкие признаки напряжения: подрагивающий мускул на щеке, судорожно сжатые кулаки, слишком прямая спина. Каждый из нас понимал — в следующий раз на месте павших может оказаться он сам.

Через кровную связь я чувствовал эмоциональное состояние Свята и Юрия. Тверской стоял в паре метров от меня, но его тревога ощущалась так ясно, словно он кричал мне в ухо. Он переживал не за себя — за нас троих. После заключения кровного союза мы стали единым целом, и угроза одному воспринималась как угроза всем.

Ростовский только что спустился с арены. Его рубаха была забрызгана кровью — алые капли на грубой ткани напоминали лепестки мака. Он убил очередного неудачника — какого-то паренька из одиннадцатой команды, чье имя я даже не запомнил. Кажется, его звали Павел. Или Петр. Какая теперь разница? Он мертв, и его лицо скоро забудется, как забылись лица сотен других.

Как всегда, Юрий сделал это продуманно и профессионально. Через связь мы со Святом ощущали его холодную сосредоточенность во время боя, методичный расчет каждого удара, полное отсутствие жалости или сомнений.

Для Ростовского убийства стали рутиной. Он не испытывал ни удовольствия, ни отвращения — просто выполнял необходимую работу с мастерством опытного мясника. Удар по сухожилиям — противник теряет мобильность. Рассекающий удар по предплечью — меч выпадает из ослабевшей руки. Финальный удар в сердце — чисто, быстро, без лишних мучений. Профессионализм, доведенный до автоматизма.

Массивные двери главного зала распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под высокими сводами. На возвышение поднялся воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они выстроились за его спиной полукругом — апостолы смерти в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун.

Гдовский стоял третьим слева — его массивная фигура выделялась даже среди других наставников. Десять рун на его запястье пульсировали в такт сердцебиению, создавая гипнотический ритм. Он смотрел на нас без эмоций — мы были для него просто материалом, из которого нужно выковать оружие. А если кто-то сломается в процессе — туда ему и дорога.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над притихшим залом. — Очередная неделя испытаний завершена! Слабые отсеяны, сильные продолжат путь к вершинам могущества!

Ладожский говорил с пафосом профессионального оратора. Каждый жест был выверен, каждая пауза — рассчитана для максимального эффекта. Он поднимал руки к потолку, словно взывая к невидимым богам, сжимал кулаки, демонстрируя решимость, разводил руки в стороны, обнимая взглядом весь зал. Театр одного актера перед аудиторией, которой давно надоело представление.

Он говорил о чести, о долге перед Империей, о великой миссии ариев. Слова были красивыми, возвышенными, но за три месяца они потеряли всякий смысл, превратившись в белый шум. Мы слушали не вникая, ждали не окончания речи, а момента, когда можно будет покинуть этот пропитанный смертью зал.

— Особо хочу отметить, — воевода повысил голос, привлекая рассеянное внимание, — что через две недели состоится финальный отбор первого этапа. После него в каждой команде останется не более восьми человек. Эти избранные войдут в объединенные команды Крепостей и продолжат борьбу на втором этапе Игр!

Наконец, сочащиеся пафосом слова воеводы Ладожского отгремели. С возвышения начали спускаться двенадцать командиров отрядов. Они шли медленно, с достоинством победителей, хотя победа досталась им ценой чужих жизней. Ростовский был среди них — четвертый в негласной иерархии силы, но метящий гораздо выше.

Двенадцать самых слабых кадетов остались лежать на черных камнях арен. Их тела еще не успели остыть, а мы уже начали расходиться, стараясь не смотреть на мертвецов. Погребальный костер, как и всегда после сражений на аренах, будет небольшим. К нему никто не придет — слишком много смертей, слишком мало сил на скорбь. О мертвых либо хорошо, либо ничего. В нашем случае — ничего.

Я никого не осуждаю за это безразличие. Я и сам такой. Это защитная реакция психики, выработанная за месяцы кровавой бойни. Начни мы оплакивать каждого павшего — сойдем с ума от горя. Проще не привязываться, не запоминать имена, видеть в окружающих не людей, а временных попутчиков на пути к собственному выживанию. Иначе можно сломаться окончательно.

В первые недели я пытался запоминать имена убитых мною. Вел мысленный список, обещая себе, что если выживу — обязательно узнаю о том, какими они были. К концу первого месяца список стал слишком длинным. К концу второго — я перестал вести счет. Теперь лица мертвых сливались в одно расплывчатое пятно — безымянная масса тех, кому не повезло.

Ростовский медленно подошел к нам, даже не утерев кровь с рук. Она стекала с его пальцев тонкими ручейками, и капала на землю, смешиваясь с грязью. Он смотрел на свои руки с отстраненным интересом, словно они принадлежали кому-то другому. Потом поднял взгляд на меня, и в его глазах я увидел пустоту — ту же пустоту, которую видел в зеркале каждое утро.

— Идем в лес, — тихо сказал он, положив окровавленную ладонь на мое плечо. Влажный красный отпечаток остался на ткани как клеймо. — Совет командиров перед объединением. Ты должен присутствовать. Как пятирунник и хранитель Рунного камня.

Эмоции Свята накатили волной — обида, злость, чувство собственной неполноценности. Он сравнивал себя с нами — у меня пять рун и способность управлять Рунным камнем, у Ростовского четыре руны и статус командира. А у него? Три руны и никакого особого положения. Он почувствовал себя младшим братом, которого старшие не приняли в игру.

— Простым смертным вход заказан? — с показной иронией спросил Тверской, но горечь в его голосе была очевидной.

— Да, Тульский хочет собраться в узком составе, — Ростовский даже не взглянул на него, продолжая смотреть мне в глаза в ожидании ответа.

— Не очень-то и хотелось, — Свят изобразил кривую усмешку, пожал плечами и отвернулся.

Но через связь мы с Юрием чувствовали правду — хотелось ему очень. После месяцев совместных тренировок, после кровного братства, после всего, через что мы прошли вместе, его отстранение от важных решений било по самолюбию. Он чувствовал себя лишним, недостойным, второсортным.

Ростовский, видимо, тоже это почувствовал, потому что попытался сгладить ситуацию в своей обычной грубоватой манере.

— Вялтой пока займись, — поддел он Свята. — Глядишь, пока мы тут судьбы мира решаем, ты судьбу своего уда определишь. Мы тебе потом расскажем о скучной встрече дюжины потных парней, а ты нам — о том, сколько раз…

— Да пошел ты! — резко прервал его Свят.

Он развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу из Крепости. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждый его решительный шаг кричал об обиде и разочаровании. Через связь я чувствовал бурю эмоций — гнев, боль, ощущение предательства. Мы стали для него новой семьей после потери Вележской, а теперь эта семья отталкивала его.

— Зачем ты так? — спросил я Ростовского, глядя вслед удаляющемуся другу.

— Чтобы наше расставание выглядело естественно, — пожал плечами Юрий, но я видел в его глазах сожаление. — Если все узнают о нашем союзе, нас будут воспринимать как единую угрозу. А так — просто командир с сильным бойцом идут на важную встречу. Ничего необычного.