Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 37)

— Император удовлетворил твою просьбу! — произнес он и слегка подтолкнул конверт ко мне.

Я взял его в руки и перевернул. На обороте красовалась каллиграфическую надпись, выведенная черными чернилами: «Олегу Псковскому, Апостольному князю». Я сломал сургучную печать, и под ней обнаружилась еще одна — личная печать Императора, тисненная золотой фольгой. Я развернул хрустящую дорогую бумагу и начал читать.

«Дорогой мой бывший и будущий зять! Я решил удовлетворить твою просьбу и освободил князя Гдовского от государственной службы. Позволю дать тебе совет на правах старшего товарища: впредь не убивай своих гвардейцев слишком быстро! Иначе с кем останешься и кем станешь, юный князь?»

Я оторвал взгляд от письма и посмотрел на Волховского. Старик наблюдал за мной с выражением настороженного ожидания, словно он заранее знал содержание письма и теперь проверял, как я на него отреагирую.

— Это угроза? — спросил я, протянув ему письмо через стол.

Волховский взял листок двумя пальцами — аккуратно, как берут ядовитое насекомое, поднес его к глазам и прочитал короткое сообщение.

— Скорее, насмешка, — заключил он, аккуратно сложил письмо и положил его на стол, точно по центру карты Империи, так что лист накрыл собой Великий Новгород. — Никогда не забывай, что даже в шутках Императора есть определенный посыл!

— И какой же? — недоуменно спросил я.

— Поразмысли об этом — голова дана нам не только для того, чтобы в нее есть! — ответил старик и поднялся с кресла, опершись обеими руками на трость. — Ты должен научиться читать между строк иначе долго не проживешь!

Сегодняшняя беседа была окончена. Волховский двинулся к двери, и его трость гулко постукивала по ковру. Он остановился у полуоткрытой двери, полуобернулся и посмотрел на меня через плечо. Свет огня, пылающего в камине, высветил глубокие морщины на старческом лице и превратил его в маску древнего божества — строгого, всеведущего и безжалостного.

— Лада любит тебя, дурака, больше жизни — цени это! — тихо сказал он и вышел из кабинета.

Глава 16

Возвращение к истокам

Визит в Изборск я откладывал очень долго. Откладывал до тех пор, пока потребность увидеть места, в которых я рос, стала нестерпимой и перевесила тяжесть воспоминаний, связанных со смертью родных. Их сожгли в погребальном костре, так сказал мне старик Козельский. И отца, и братьев, и младшую сестренку. Горящие руины отчего дома, которые я видел из вертолета, были пусты.

Эта картина преследовала меня до сих пор, и частенько я просыпался в холодном поту от того, что снова видел пламя, пожирающее наш фамильный особняк и мою прежнюю жизнь, в которой я был просто мальчишкой, а не Апостольным князем, одиннадцатирунником и Бешеным Псом.

Отказаться от полета на вертолете пришлось из-за тяжелых воспоминаний, а не из опасения за собственную жизнь. Я направился в Изборск на автомобиле, потому что не хотел смотреть на пепелище из иллюминатора, как смотрел тогда — плачущий, оглушенный горем и не понимающий, что происходит.

Волховский-младший вызвался меня сопроводить, и я не стал возражать. Алексей был единственным человеком, с которым я мог позволить себе быть не князем, а просто восемнадцатилетним парнем, уставшим от бесконечных интриг, подковерных игр и ночных кошмаров.

В пути мы разговаривали мало, ограничившись обсуждением повседневных дел и планов на следующую неделю. Алексей сидел напротив меня, привалившись плечом к кожаной обивке роскошного салона лимузина, и рассеянно листал папку с документами, которую притащил с собой. Иногда он поднимал глаза и мельком смотрел на меня, явно томясь от разделившей нас недосказанности.

С каждым километром, приближавшим нас к Изборску, ком в горле становился все ощутимее, а руны на запястье мерцали ярче, откликаясь на нарастающее волнение. Одиннадцать древних символов светились золотом, словно пытаясь согреть меня изнутри и защитить от боли, которая ждала впереди. Но от этой боли не могли защитить даже руны — она была не физической.

Когда лимузин въехал на узкие улицы родного города, я жадно прильнул к окну. Изборск ничуть не изменился: все те же узкие мощеные улицы с булыжниками, отполированными колесами авто и подошвами сотен поколений горожан. Все те же дома с яркими фасадами — желтыми, голубыми и зелеными, выкрашенными в цвета, которые мать утверждала на городском совете лично, потому что считала, что серость и уныние убивают душу не хуже Тварей. Все те же имения купцов на окраинах — основательные, крепкие, с коваными воротами и каменными заборами, за которыми скрывались яблоневые сады, засыпанные снегом.

— Красиво здесь, словно на открытках, — с тоской протянул Волховский, не отрывая взгляда от придорожных пейзажей, проплывающих за окном. — Знаешь, те, которые продают на ярмарках — с нарисованными яркими домиками в снегу. Только здесь все настоящее.

В его голосе не было наигранности. Алексей действительно восхищался городом, и я почувствовал укол гордости — странный и неуместный, неуместный, потому что рода Изборских больше не существовало.

— Мать тратила много сил, времени и денег, чтобы придать невзрачному городку апостольный блеск, — ответил я и умолк, потому что перед внутренним взором возникло смеющееся лицо матери.

Она смеялась часто — звонко, заразительно, запрокидывая голову и прижимая ладонь к груди, словно пытаясь удержать рвущуюся наружу радость. Мать была из тех женщин, чей смех заставлял улыбаться даже обычно хмурых гвардейцев. Она смеялась, когда отец приносил ей полевые цветы, нарванные у дороги. Смеялась, когда младшая сестренка, еще не научившись толком ходить, падала на пятую точку и с удивлением таращилась на собственные ноги, словно не понимая, почему они ее предали. Смеялась, когда я, вернувшись с тренировки весь в синяках и ссадинах, клялся, что в следующий раз обязательно одолею наставника в учебном бою.

Все это осталось в далеком прошлом. Мать была мертва, и ее пепел давно развеялся над заснеженными полями Изборска. Я сглотнул и отвернулся к окну, чтобы Алексей не увидел моих глаз.

— Почему наши князьки считают тебя байстрюком, ведь твоя мать из апостольного рода Тверских? — чуть помедлив, осторожно спросил Алексей.

— У них спроси, — я пожал плечами, отвернулся от окна и перевел взгляд на него. — Видимо, все еще сомневаются, что в моих жилах течет кровь Псковских. Для князей я — ублюдок, плод незаконной связи, недостойный апостольного трона и уважения. Неважно, сколько рун горит на моем запястье — в их глазах я всегда буду Изборским байстрюком.

Я произнес это ровным, бесстрастным голосом, хотя внутри все вскипело от злости. Мне было плевать, кем меня считают псковские арии, злость вызывала необходимость носить фамилию Псковский. Я все еще не принял этого, и жил, как живут с хронической болью, которая не убивает, но изрядно отравляет существование.

За окном медленно проплывали знакомые улицы, и я узнавал каждый перекресток, каждый поворот и каждую вывеску. Память цеплялась за детали с жадностью словно часть меня до сих пор была мальчишкой, который бегал по этим улицам, гонял голубей на площади и таскал яблоки из купеческих садов.

— А я не хочу возвращаться в Волхов, — сказал Волховский после длительной паузы, и я почувствовал, что он решился на откровенность. — Моя мать родила десятерых — отец всегда повторял, что каждая арийская княжна должна родить как минимум дюжину детей, чтобы ариев не становилось меньше. Знаешь, какого это — быть одним из десяти, да еще и самым старшим? Тем, кому суждено выжить, в отличие от всех остальных?

Алексей замолчал и уставился в окно. На его щеках проступили красные пятна — верный признак того, что парень едва сдерживает эмоции.

— Я всегда знал, что не попаду на Игры Ариев, — продолжил он тише, — но не переставал думать о братьях и сестрах. Смотрел на их смеющиеся лица и видел перед собой живых мертвецов. Александра больше нет, Лада оказалась жива чудом, и согласно теории вероятности, остальные семеро тоже погибнут. Либо на Играх, либо в Прорывах, если вернутся, либо от руки князька-соседа, решившего свести счеты с Волховскими. Мы — расходный материал, Олег. Дети, рожденные на убой, хотя никто не произносит этого вслух.

Его слова звучали как обвинительный приговор — не мне, не Волховским, не Императору, а всему укладу жизни, который мы называли традицией и чтили как священный долг. Я не стал спорить, потому что спорить было не с чем. Алексей был прав.

— Такова наша жизнь, — философски заметил я, не желая пускаться в опасные дискуссии на тему государственного устройства.

Такие разговоры — скользкая дорога, ведущая прямиком к обвинению в измене, которое в нашей Империи предъявляют всем, кто осмеливается усомниться в мудрости существующего порядка.

— Ты хотя бы знаешь, что человек, которого ты называешь своим отцом, таковым и является…

— Только биологически! — Алексей покачал головой и посмотрел мне в глаза. — Меня воспитал прадед. Он проводил в Волховске каждую свободную минуту и учил всему, что знает сам. Учил фехтовать — не для Игр, а чтобы я мог защитить себя. Учил читать людей — по глазам, по жестам, по языку тела. Учил думать на три хода вперед, как в шахматах, потому что ставкой в предстоящих партиях будут не фигуры на доске, а собственная голова!