Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 34)

Я резко опустил меч, довершая начатое, повернулся к замершей толпе и, стоя посреди учиненной бойни, почувствовал знакомое тепло. Оно разливалось по руке от запястья к локтю. Затем тепло превратилось в жар — нестерпимый, опаляющий, проникающий до самых костей.

Рунная Сила хлынула в мое тело, как бурная река, мышцы наливались новой мощью, чувства обострялись, а мир вокруг становился ярче, резче и объемнее. Вместе с силой пришла боль — адская, выжигающая, от которой хотелось кричать.

Одиннадцатая руна прорезалась на моем запястье — медленно и мучительно, невидимый резец выцарапывал ее на коже, как гравер создает рисунок на металлической пластине. Огненная линия ползла по коже, оставляя за собой след — золотой, пульсирующий и раскаленный.

Я сжал зубы. Каждый мой мускул был напряжен до предела, жилы на шее вздулись, как канаты, а дыхание стало прерывистым и хриплым. Колени подогнулись, и я едва не рухнул на окровавленный помост, но удержался, опершись мечом о скользкие доски.

Вспышка боли достигла пика — ослепительного и оглушающего, а затем сменилась экстазом. Одиннадцатая руна засияла на моем запястье, заняв свое место в ряду десяти предыдущих. Я поднял руку, удовлетворенно оглядел мерцающие золотом древние знаки, а затем обвел взглядом зрителей.

Толпа молчала — оглушенная, подавленная и растерянная. Они ожидали казни — казнь состоялась. Они ожидали крови — кровь пролилась. Но они не ожидали одиннадцатой руны. Не ожидали, что юный князь станет еще сильнее прямо у них на глазах, и это зрелище потрясло их не меньше, чем дюжина срубленных голов.

— Псковское отродье, — раздался из толпы сдавленный шепот, полный ненависти и презрения.

В абсолютной тишине казарменного двора реплика прозвучала громче пушечного выстрела. Она резанула меня по нервам острее клинка. Кто-то в толпе произнес вслух то, что было в мыслях у многих, и этот кто-то либо был безумцем, либо хотел умереть.

Я безошибочно определил смутьяна. Четырехрунник. Молодой, горячий и глупый, но честный в своей ненависти — и за одно это мне не хотелось его убивать. Однако оставить его слова без ответа я не мог. Не имел права. Безнаказанное оскорбление Апостольного князя — это трещина в отстраиваемом мной фундаменте, которая со временем превращается в пропасть. Сегодня шепот, завтра — открытый вызов. Сегодня один голос, завтра — хор.

Я сделал скачок. Рунная Сила бросила мое тело вперед, и мир вокруг на мгновение смазался — лица, стены, снег слились в однородную серую полосу. Я вынырнул из скачка прямо перед парнем, схватил его за грудки обеими руками, вздернул вверх и метнулся обратно — к помосту. Все произошло так быстро, что арии даже не успели вздохнуть. Они не активировали руны, и для них я исчез на мгновение, а затем появился снова — с извивающимся, ничего не успевшим понять дураком в руках.

Я швырнул его на окровавленные доски помоста. Парень ударился спиной о мокрое дерево, поскользнулся в луже крови и растянулся на досках, между отрубленных голов и обезглавленных тел, которые все еще были зажаты в колодках.

На лице парня отразился ужас. Чистый, первобытный, животный ужас человека, который понял, что совершил непоправимое. Серые глаза, секунду назад горевшие ненавистью, расширились, зрачки превратились в черные блюдца, а лицо стало белым, как снег, падающий на его плечи.

Я активировал руны, медленно поднял клинок, поднес его к шее парня, и острие уперлось в кадык, который нервно дернулся под тонкой кожей. Одного движения было достаточно, чтобы превратить этого глупца в тринадцатый труп на помосте.

Тишина во дворе стала абсолютной.

— Прости, князь! — прошептал парень через пару мгновений и опустил глаза.

Его голос дрожал, но в нем не было фальши. Он не молил о пощаде — он признавал поражение. Тихо, сквозь зубы, с горечью, которая приходит, когда гордость уступает инстинкту самосохранения, а разум берет верх над горячей кровью.

Я стоял над ним и молчал. Мой клинок по-прежнему упирался в его горло, и ручейки крови стекали по стали, заливая шею парня. Одиннадцать рун горели на моем запястье, кровожадные руны подталкивали меня к действию, но я не ударил.

Не потому, что был милосерден. И не потому, что боялся последствий. А потому, что увидел в этом парне себя. Того самого мальчишку из Изборска, который смотрел на горящие руины родного дома и клялся отомстить — яростно, безрассудно, не думая о последствиях.

Этот парень ненавидел меня так же, как я когда-то возненавидел Псковского. Его ненависть была такой же бессмысленной — и такой же настоящей. Я медленно убрал клинок от его горла и выпрямился.

— Я — плоть от плоти Псковских и кровь от крови! — мой голос загремел над двором, усиленный Рунами. — Поэтому вы должны повиноваться мне безоговорочно, не задумываясь и не сомневаясь! Не потому, что этого хочу я — а потому, что так велит закон! Закон, который старше любого из стоящих здесь! Закон, который написан кровью наших предков!

Я спрятал меч в ножны, не вытерев лезвие. Клинок вошел в них с тихим, удовлетворенным щелчком, и рунное сияние медленно угасло, как угасает пламя свечи, задуваемой ветром. Одиннадцать рун на моем запястье перешли в спящий режим — тихо пульсируя под кожей и излучая мягкое тепло.

Я оглядел толпу. Молча. Медленно. Выискивая в ней молодые лица.

— Каждый Род оставит в Пскове по два сына, по два рунника, которые отныне будут служить в княжеской гвардии, — провозгласил я ровным, деловым тоном, из которого ушла ярость и осталась только холодная решимость.

Это был не просто приказ — это была демонстрация власти, облеченная в форму практического распоряжения. Два рунника от каждого рода — сорок шесть бойцов, которые станут не только новой гвардией, но и заложниками. Живым залогом верности их отцов и дедов. А я должен буду обращаться с ними так, чтобы в юных душах не зарождалось желание меня убить.

Древняя традиция, безжалостная и действенная, как и все древние традиции. Князья присылали сыновей ко двору сюзерена не из любви к военной службе, а потому что понимали: их мальчики — гарантия. Пока сыновья служат, отцы не бунтуют, и сюзерен их не трогает.

Я схватил за воротник испуганного парня, который все еще лежал на окровавленном помосте, поднял его на ноги одним рывком и толкнул вперед — ближе к толпе. Он споткнулся, едва не упал, но удержался на ногах и замер, стоя перед сотнями ариев в мундире, перепачканном кровью казненных.

— Этот сам вызвался! — объявил я и впервые за все утро позволил себе усмешку похожую на оскал — волчью, а не собачью.

По толпе прокатился шепот — тихий, нервный, похожий на шелест ветра в сухой траве. Кто-то из зависимых князей переглянулся, кто-то нахмурился, кто-то едва заметно покачал головой. Но ни один не возразил. Ни один не посмел открыть рот. Двенадцать срубленных голов на помосте за моей спиной были весьма убедительным аргументом в пользу безоговорочного повиновения.

Парня я не убил, но это не отменяло его правоты. Я — плоть от плоти Псковских князей и кровь от их крови. Я не убил его, потому что мертвый глупец бесполезен, а живой — может стать верным бойцом. Потому что страх, замешанный на уважении, крепче любой присяги. И потому что в глубине души я знал: этот парень с горящими от ненависти глазами и четырьмя рунами на запястье однажды станет одним из лучших моих гвардейцев. Или моим убийцей. Третьего не дано — такие люди не бывают равнодушными.

Глава 15

Уроки старого интригана

В кабинете было жарко, несмотря на метель, бушующую за окном. В камине жарко горел огонь, оранжевые языки пламени жадно лизали почерневшие камни, и их неровные, пляшущие отсветы рисовали на лицах двух Волховских, старшего и младшего, причудливые, колеблющиеся узоры. Тяжелые бархатные портьеры были задернуты, отсекая кабинет от студеного мира за окном, и в этом замкнутом пространстве пахло дубовыми поленьями, старой бумагой и едва уловимым ароматом травяного чая, который остывал в фарфоровых чашках на краю стола.

Долгими зимними вечерами старик учил нас с Алексеем уму-разуму, и я был этому несказанно рад, потому что мог отвлечься от мыслей о Ладе и Забаве, которые одолевали меня еженощно. Стоило закрыть глаза — и перед внутренним взором возникали то огромные глаза Лады, полные немого упрека и нерастраченной нежности, то дерзкая улыбка Забавы, обещавшая все то, от чего у нормального мужчины сносит крышу.

Днем я занимал себя работой, погружаясь в финансовые отчеты, кадровые вопросы и доклады князей о состоянии оборонительных укреплений. Ночью же разум сбрасывал узду контроля, и мысли о двух женщинах начинали хозяйничать в моей голове, как Твари в разоренной крепости.

Мы сидели за небольшим столом, на котором лежала карта Империи — огромная, потрепанная, испещренная пометками и чернильными кляксами, появившимися, судя по разнице в оттенках, в разные годы и десятилетия. Рядом с картой возвышались толстые папки, содержащие финансовую и военную статистику Псковского княжества и Империи. Вся эта гора документов содержала крохи по-настоящему полезной информации, на поиск и анализ которой ушло бы огромное количество времени, если бы не старый князь Волховский.

Алексей сидел справа от меня, привалившись плечом к высокой спинке тяжелого дубового кресла. Он старался выглядеть незаинтересованным, но я замечал, как время от времени его взгляд скользит по карте, задерживаясь на знакомых названиях. Мой адъютант немного оттаял, хотя на людях по-прежнему обращался ко мне подчеркнуто официально. Первая руна на его запястье иногда мерцала призрачным золотом, когда парень волновался, и еще не научился подавлять эти проявления Силы.