Андрей Снегов – Игры Ариев. Книга шестая (страница 27)

— Я постараюсь выполнить твою просьбу, — наконец сказал Волховский и нервно ударил тростью по полу.

Его лицо смягчилось — едва заметно, но я уловил это изменение. Морщины вокруг рта разгладились, настороженный прищур исчез, а в глазах появилась теплота.

— Я очень благодарен тебе за Инициацию внука, — произнес старик, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор. — За то, что ты сделал его настоящим арием. Что бы ты ни думал о моих мотивах, что бы ни говорили тебе о старом Волховском — знай: эту благодарность я буду нести до самого погребального костра. Алексей — последний из моего рода. Единственный мужчина, в чьих жилах течет моя кровь. Ты подарил ему то, чего не имел право подарить я — первую руну. Шанс стать воином, а не тенью, прячущейся за чужими спинами.

— Он практически со мной не общается, — признался я, и в моем голосе прозвучало больше горечи, чем я рассчитывал.

После Инициации Алекс замкнулся в себе, как раковина-моллюск захлопывается при малейшем прикосновении. Он выполнял обязанности адъютанта безупречно — пунктуально и четко, без единого промаха. Докладывал о посетителях, передавал распоряжения, составлял расписание, следил за тем, чтобы в кабинете всегда были свежие чернила и бумага. Парень делал это механически, без искры, без жизни — как хорошо отлаженный автомат, выполняющий заложенную программу.

Его холодность ранила меня сильнее, чем я был готов признать. Мне была нужна его дружба. Алекс был единственным человеком моего возраста в этом удовом дворце, единственным, с кем я мог бы говорить не о политике и войне, а о жизни, о девчонках, о страхах и сомнениях, которые терзали меня по ночам, когда княжеский двор затихал и темнота подступала к окнам.

— Просто дай ему время, — задумчиво сказал Волховский. — Он старше тебя на год, но не прошел Игры, и часто мыслит и действует как несмышленый юнец. Инициация для него — потрясение, которое перевернуло весь его мир с ног на голову. Вчера он был безрунным мальчишкой, первым наследником, чья жизнь была расписана наперед — учеба, служба при дворе, выгодный брак и тихая старость в родовом поместье. А сегодня он стал арием. Носителем Рун. Человеком, который убил другого человека собственными руками и должен жить с этим знанием до конца своих дней.

Старик замолчал, и я увидел в его глазах я увидел то, чего не видел никогда раньше — нежность. Настоящую, неприкрытую, почти болезненную нежность деда, говорящего о единственном правнуке.

— Ты прошел через все это и справился блестяще, — продолжил он. — Но ты — не мерило для других. Не все арии рождаются с железом в сердце. Не все способны убить и не сломаться. Алекс — хороший парень, но он не ты. Дай ему время примириться с тем, кем он стал, и он вернется к тебе. Другим, не прежним, — но вернется!

— Он нравится мне таким, какой есть, — произнес я тихо. — С его балагурством и дурацкими шуточками. С его наглостью и бесцеремонностью. С его привычкой говорить правду в лицо, даже когда никто не просит. Мне не нужен безмолвный адъютант — мне человек. Мне нужен друг!

Волховский кивнул.

— Я поговорю с ним, — заверил он. — Алексей — хороший парень, как и ты. Держитесь друг друга, Олег. В этом мире очень мало людей, которым можно доверять. Очень мало тех, кто не предаст тебя ради выгоды, не продаст за горсть золота, не ударит в спину, когда ты отвернешься. Такие люди — на вес рун, и разбрасываться ими — глупость, которая может стоить жизни!

Я внимал словам старика, отчетливо понимая, что больше всего нуждаюсь в нем. Он был стар, хитер и опасен, как змея, греющаяся на солнце, но необходим и незаменим в шахматной партии, правила которой я только начал постигать.

— А вам доверять можно? — спросил я и тут же осекся.

Вопрос был грубым и бестактным, нарушающим все правила дипломатии и этикета. Такое не спрашивают у человека, который помогает тебе, который рискует репутацией и положением ради тебя, который только что пообещал использовать свое влияние для выполнения твоей просьбы. Но слова прозвучали, и взять их назад было невозможно.

Волховский не дрогнул. Ни один мускул на его лице не шевельнулся, ни одна морщинка не изменила своего положения. Старый интриган молча смотрел мне в глаза, и оставалось лишь гадать о том, какие мысли и эмоции обуревали его в этот момент.

— Можно, — ответил старый князь и его взгляд стал острым и пронзительным, словно он смотрел мне в душу. — Только имей в виду, — в политике, как и в человеческих отношениях, нет ничего постоянного. Сегодняшний союзник завтра может стать врагом. Сегодняшний враг — союзником. Интересы меняются, обстоятельства меняются, люди меняются. Я не исключение. Ты не исключение. Никто не исключение!

Он подался вперед, и серебряная волчья голова на набалдашнике трости тускло блеснула в холодном электрическом свете.

— Но я обещаю тебе одно, — твердо заверил меня Волховский, словно произносил клятву. — Если ситуация изменится, ты узнаешь об этом первым. Я не люблю бить в спину. Не потому, что считаю это бесчестным, хотя и это тоже. Скорее потому, что предпочитаю смотреть в глаза тому, кого предаю. Это — мой личный кодекс, если угодно. Старомодный и, возможно, глупый. Но за свою жизнь я не нарушил его ни разу!

— Я ценю вашу честность, — сказал я. — И могу обещаю, что буду вести себя также!

Волховский кивнул — коротко и скупо, как человек, который не нуждается в сделке, но принимает ее.

— Я пришел к тебе не только ради обсуждения гвардии и податей, — сказал старый князь.

Его голос изменился — стал ниже и глуше. Старик крепче сжал набалдашник трости и подался вперед, словно хотел сократить расстояние между нами и скрыть наш разговор от невидимых ушей, которые, как он сам говорил, есть у каждой стены.

— Слухи множатся, Олег, — продолжил он. — Они расползаются по Империи от ария к арию как зараза, и тебе не понравятся…

Я напрягся. Руны на запястье отозвались привычным теплом, словно почувствовали надвигающуюся опасность — невидимую, неосязаемую, но от того не менее реальную.

— И что же говорят арии? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, без малейшего намека на тревогу, которая сжимала мое горло ледяными пальцами.

Старик тяжело вздохнул. Его плечи под тяжелой шубой опустились, а костяшки пальцев, сжимающих набалдашник трости, побелели еще сильнее.

— Говорят, что Веславу убил ты…

Глава 12

Слабоумие и отвага

Гвардейцы княжества напоминали статуи, застывшие перед зданием казармы. Три дюжины рунников стояли в два ряда, вытянувшись по стойке смирно, и заснеженный квадрат двора казался ожившим каменным монументом. Две трети бойцов были чуть старше меня и намного слабее — молодые парни с двумя-тремя рунами на запястьях, набранные из мелких княжеских родов Псковщины.

Костяк гвардии — прославленные ветераны, стоявшие в первом ряду, производил совсем иное впечатление. Это были матерые воины, на запястьях которых мерцало не менее семи рун. Они смотрели на меня без страха и без подобострастия. В их глазах читалось спокойное, отстраненное любопытство — так опытный волк наблюдает за молодым самцом, забредшим на его территорию.

Их командир, Веслав Горбский — двенадцатирунник, стоял перед строем и смотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. Он был высок и широкоплеч, с жилистыми руками, покрытыми сеткой старых шрамов, и лицом будто вырубленным из камня. Коротко стриженные пепельные волосы были припорошены снегом, но Веслав даже не пытался стряхнуть его, словно не замечая ни холода, ни метели, бушующей уже второй день.

Я отвечал ему тем же пустым взглядом, хотя и узнал эти зелено-серые глаза. Узнал с первого мгновения — они были выжжены в моей памяти раскаленным клеймом, как первая руна на запястье. Веслав Горбский был одним из тех двоих, что удерживали моего отца, князя Изборского, когда Псковский убил его одним взмахом кинжала.

Моего наставника Ивана Петровича, скорее всего, тоже убил он. Оба заместителя Веслава были десятирунниками, как и я, и со старым воином в одиночку мог справиться только командир. Против двенадцать рун десятируннику выстоять практически невозможно.

Рвущуюся наружу ярость я удерживал с трудом, напоминая себе, что простил всю свою гвардию. Простил не из великодушия и не из милосердия, а из холодного, прагматичного расчета. Эти три дюжины парней были нужны мне как воздух. Других гвардейцев у меня не было, а Прорыв мог случиться в любую минуту. Если в окрестностях Пскова разверзнется аномалия и из нее полезут Твари, мне понадобится каждый меч, каждая руна, каждая пара рук, способная держать оружие. Даже руки, обагренные кровью моей семьи.

Руны на моем запястье пульсировали, откликаясь на бушующие внутри эмоции. Я ощущал их жар — привычный и успокаивающий, словно тепло очага в промозглую ночь. Они резонировали с моей яростью, и я с трудом удерживал Рунную Силу внутри.

Веслав терпеливо ждал моих распоряжений, отдавать которые я не спешил. Не обращая внимания на начавшуюся утром метель, я проводил молчаливый осмотр, переводя взгляд с одного лица на другое.

Снег кружил хороводы из снежинок и сыпал их за воротник, отчего холод, пробирающий до костей, казался еще более невыносимым. Это утро было не самым лучшим для тренировки на боевых мечах, но ждать до весны я не мог. Выстраивать отношения с бойцами нужно было срочно, не откладывая это важнейшее дело в долгий ящик. Волховский был прав — тренировки не купят мне верность, но дадут шанс узнать каждого из этих бойцов лично и понять, кому можно доверить прикрывать спину, а кого следует держать на расстоянии вытянутого меча.