Андрей Скоробогатов – Космофауна. Контрабанда (страница 10)
Инспекция Протокола (также Инспекция Московского Протокола, Инспекция Сектора, Секторальная Инспекция или Инспекция Сектора Московского Транспортного Протокола, ИСМТП) – крупнейшая надправительственная военизированная структура в СМТП и известной части галактики. Выделенная из состава флота Московской (ныне Суздальской) империи, после ряда преобразований остаётся сдерживающим миротворческим [1], судебным и контролирующим органом как внутри сектора, так и в пределах смежных секторов. Также выполняет функции гражданской администрации на Пяти Старых Планетах и базах базирования, ряд надправительственных и гуманитарных функций.Флот инспекции: 45 летающих космодромов, 20 тяжелых крейсеров, 350 крейсеров, 37000 эсминцев и фрегатов, 7,1 млн. истребителей и штурмовиков, 10 орбитальных заводов. Всего во флотской иерархии 600 млн человек (около трети взрослого населения).Содержание. 1. История. 1.1 Список военных конфликтов с участием Инспекции. 2. Администрация Пяти Старых Планет. 2.1 Московия. 2.2. Питер 2.3 Крым 2.4 Беларусь 2.5 Иваново. 3. Базы и миротворческая деятельность. 3.1 Миротворческая деятельность в СМТП. 3.2 Миротворческая деятельность в Порубежье и Секторе Наднебесной. 3.3. Миротворческая деятельность на Дальнем Востоке и во Внешней Монголии. 3.4 Список купольных и орбитальных баз и поселений. 4. Структура Инспекции. 4.1. Совет Адмиралов и совет Орденов Инспекции. 4.2 Орден Правопорядка. 4.3 Орден Миссионеров. 4.4 Орден Приручения и Эволюции. 4.5 Орден Опричников. 4.6 Орден Терраформации 4.7 Нищенствующие и распущенные ордена. 4.8 Возможные секретные ордена 5. Критика деятельности Инспекции. 5.1 Признаки упадка Инспекции.
Глава 7. Случай из практики по внекорабельной деятельности
– Эм… – успел сказать я, после чего та же рука заткнула мне рот.
Она подумала, что я буду кричать. Но я вовсе не планировал, поэтому ладонь быстро отпустила мои губы. Тонкие паучьи лапки тем временем шуршали по моему лёгкому комбезу, каснулись ушей, членистоногое вздрогнуло от движений массажного кресла и зашагало вниз.
– Что, вообще не страшно?
– Ну… немного жутковато, да. Но не настолько, чтобы прямо хотелось заорать.
Я почти не врал – это было не сильно приятно, главным образом из-за вероятности быть укушенным, но природного, трепетного страха к членистоногим тварям, как многие, я не испытывал. Мне даже самому это показалось немного странным – что я не боюсь. Но тут же вспомнил того огромного, совершенно «неклассического» арахноида в клетке, обвешанного датчиками на параде. Вспомнил, как видел наших челябинских «жуков» и позже – пусть и не таких огромных, но совсем вблизи, когда дедушка привёз домой для каких-то экспериментов и запер в своём исполинском подвале. Нет, эта паучиха не показалась мне страшным – скорее, даже по-своему интересной, необычной и немного испуганной. Пушистой и с каким-то наивным выражением в глазах, которые были похожи на кошачьи.
– Хм, а ты не такое ссыкло, как мне показалось, – похвалила меня Цсофика. Ну-ка, Милли, пошли, прогуляемся.
Она сняла паука у меня с живота, посадила себе на плечо и резво запрыгнула наверх. Я услышал звуки сдвигаемой мебели, ещё какие-то звуки.
– Если что – там не спит только батя, – зачем-то сказал я. – Так что, думаю, ты зря это всё затеяла.
– Ага, а сколько всего человек на борту?
– Пятеро, – соврал я.
На самом деле, я был недалёк от истины, просто посчитал себя, её саму и причислил к «человекам» андроида.
– Хм. Ну, окей. Буду осторожнее
Массажное кресло наклонилось, растягивая мне хребет, разминая икроножные мышцы и загривок. Чувства были одновременно приятные и жутковатые. Я прочитал цифру на экране – прошло уже пять минут.
– Цсофика?
Никто не ответил. Звуки стихли, и я понял, что она уже выбралась из своего склепа, а значит, пора освобождаться и спасать корабль и экипаж.
Сначала я попробовал наклониться и дотянуться ртом до запястья на руке – безрезультатно, ремень на груди удерживал. Запястье не болело, но начинало потеть. И вот тут-то я вспомнил про функцию голосовой разблокировки микрофона браслета. О ней часто забываешь, потому что пользоваться приходилось всего пару раз за жизнь. Последний раз – чуть меньше года назад, на практике по внекорабельной деятельности, которую я чуть было не завалил…
* * *
В бурсе я был откровенным троечником. Мне хорошо давалось всё, что касается кодинга, воспитания ИИ и общения с космофауной. С бортовыми и – тем более – с внешними системами на всех тренажёрах я ещё в средней школе справлялся с трудом. У саморезов неизбежно срывал головки, вместе спаивал катод и анод у датчиков (преподаватель называл это «монодом» – одноконтактным электронным прибором), а на практике по ремонту бортового робота сломал половину крепежей у крышки. Единственная пятёрка в том семестре была по принтонному моделированию – я внезапно открыл талант по выращиванию корпусов и наваял вполне симпатичную чугуниевую коробку.
Я правильно запрограммировал формулу, прошил ручку, погрузился в принтонную ванну и принялся выращивать чугуниевую решётку. Мой принтон – симбиотический дефлюцинат-наноассемблер – отработал как надо. Частица вещества, помещённая внутрь такого ручки, начинает воспроизводиться вместе с принтоном в зависимости от алгоритма заданное число раз. В качестве принтонных бассейнов для постройки конструкций орбитальных станций используют даже планеты-океаны, в них же строят исполинские космические материки. Мне настолько понравилось это занятие, и я настолько воодушевился после пятёрки, что объявил по браслету бате, что хочу стать принтонщиком, на что он громко расхохотался. Не удивительно – оборот принтонных пистолетов на Челябинске строго регулируется, потому что, по сути, в умелых руках он может превратиться в орудие террориста.
– Особая каста, – многозначительно добавил батя. – Хрен ты туда попадёшь.
С внекорабельной деятельностью сразу всё пошло не так. На втором году обучения я в «бурсе» нас вывезли на очередную, уже третью по счёту практику на Челябинск-25. Это была одна из станций третьего типа размерности – крохотная, примостившаяся на ещё более крохотном астероиде в основном кольце челябинской звезды. На станции располагалась: аварийная стоянка на десяток небольших кораблей, пункт орбитального контроля с катерком Комиссариата Внутренних Дел и учебный полигон для училищ, подобных моему. Нашу группу, в которой было двенадцать человек, прогоняли быстро. График практик для пары сотен «бурс», вроде нашей, расписывали на годы вперёд, и время было строго ограничено – всего несколько часов.
– Выстроиться! Надеть скафандры! – скомандовал препод, грузный Стефан Дионидович, как только мы сгрузились с челнока, сбегали в гальюн и протиснулись на нужный этаж станции.
Первыми пустили отличников, выходили в шлюз парами, с небольшим интервалом. Следовало заходить через второй шлюз, открутить тестовую ракетницы, упаковать её в контейнер и прошагать по наружной стороне станции пару десятков шагов – там были проложены дорожки со скобами, к которым можно цепляться карабинами. Йохим, Гжегош, Святогор, Андрей и два Владлена вышли и демонтировали свою ракетницу за минут двадцать каждый, андроид-лаборант только успевал прикручивать эобратно для следующей пары.
Пришёл черёд нас, троечников. Меня поставили вместе с Бальтазаром Селассие – моим заклятым другом, с которым нас вечно ставили в пару и устраивали разные социалистические соревнования. Мы и без этого соревновались, кто из нас более крепкий троечник. И чаще всего он выигрывал – его волевая осанка, и при этом весьма смазливые черты лица нравились и преподам-мужчинам, и преподам-женщинам. Хотя лоботрясом он был ещё тем.
Внешние створки шлюза открылись, и я шагнул на короткую площадку, ведущую по наружной стороне. Не удержался и взглянул вниз – в полсотне метров ниже виднелась бугристая каменюка астероида, правее, почти перпендикулярно нам – длинная башня для стоянки судов. Гравитация здесь была в треть от привычной. Волчок сидел где-то сбоку, под углом к обоим строениям и был весьма беспокоен – шатало то влево, то вправо. По факту, нам предстояло спускаться по весьма крутому спуску вниз.
– Бальт, ты наверх, за кейсом? – спросил я во встроенный коммуникатор.
У скафандра были свои, дублирующие средства связи. А браслет оказался под манжетами и заблокированный – совсем как в этом злополучном массажном кресле. Разговаривать во время практики с кем-то, кроме напарника и инструктора – строго воспрещалось.
– Ага, окейсы, – ответил Бальтазар.
«Окейсы», какое же отвратительное слово! Я дважды перецепился карабином, спустился на нижний бордюр и успешно дошагал до выдвижного отсека, под которым прятался шуруповёрт. В этот момент я понял, что плохо прочитал инструкцию и не знаю толком, как открыть крышку – никаких кнопок не наблюдалось.
– Как крышку открыть? – сходу спросил я.
– Не знаю, Куцевич, думай! – пробурчал препод.
Я не нашёл ничего лучшего, как с силой ударить по крышке отсека – и она открылась. Причём так внезапно, что злосчастный шуруповёрт выскользнул из распахнувшегося ящика и плавно упал на самый край бордюр. Я попытался наклониться, чтобы подобрать его – но длины карабина не хватало.