Андрей Скляров – Земля Ваала (страница 10)
И вот тут начинаются странности и «нестыковки».
Заметим, что Верхняя Месопотамия (т.е. северная часть Междуречья – района между реками Тигр и Евфрат) не входит в состав Земли Обетованной. Говоря другими словами, с практикой жертвоприношения детей были знакомы и на территориях, которые не были включены в список мест, предназначенных для массового геноцида по причине их «мерзости» (вспомним про «дальние города», упоминаемые в тексте Ветхого Завета). Опять получается какая-то совершенно необоснованная избирательность и зависимость «мерзости» от географического местоположения. Это по меньшей мере странно…
Другая «нестыковка». Историки утверждают, что останки принесенных в жертву по обету сожженных детей традиционно хоронили на специальных кладбищах («тофет») – одной из разновидностей ханаанских культовых сооружений. Такие кладбища (некрополи), обычно устраивавшиеся на окраине города, как утверждают, найдены при археологических раскопках приморских городов Финикии. «Тофет» являлись «неотъемлемой частью пунических городов, они существовали, пока была жива пуническая цивилизация» (пунические города – города на побережье Средиземного моря, основанные выходцами из Финикии).
Обычно «тофет» представлял собой закрытый двор, внутри которого «находилась небольшая часовня размером всего в один квадратный метр с собственным двориком, к которому вел лабиринт загородок». Считается, что во дворе ханаанейского тофета, не только хоронили, но и приносили в жертву детей. Над каждой закопанной урной с останками, «ставилась стела с именем жертвователя и призывом к богу или богине принять этот дар. Когда двор заполнялся, он мог выравниваться, и в новом слое вновь располагались урны с останками детей».
Звучит зловеще. Особенно последняя фраза. Столь же зловещим выглядит описание и другой находки.
В результате раскопок древнего ханаанейского храма в Гезере, в одной из пещер на его территории, обнаружены многочисленные детские трупы, похороненные в кувшинах. Всем этим детям было не более восьми дней. Ни у одного из них на теле не найдено следов какой-либо травмы или насильственной смерти, только у двух младенцев заметны следы ожогов. Как предположили археологи (видимо, под влиянием идеологической установки, закрепившейся в современных представлениях), детей, подержав над огнем для очищения, еще живых и кричащих, засовывали в кувшины, в большинстве случаев головами вниз (чтобы заглушить крик). Затем детей похоронили в «святом месте» во дворе храма. Археологи пришли к единодушному мнению по поводу этого захоронения: это – первенцы, принесенные в жертву божеству.
Обратим внимание на две детали. Первая – возраст не более восьми дней (к этой детали мы вернемся позднее). И вторая деталь – «на теле не найдено следов какой-либо травмы или насильственной смерти». Вот эта вторая деталь на самом деле может иметь два принципиально разных варианта трактовки. Первый вариант и выдали археологи, обнаружившие это захоронение, – они пришли к выводу, что имеют дело со свидетельством своеобразного жертвоприношения – захоронения живых детей (заметим, что подобный ритуал не упоминается более нигде). Однако результаты других исследований, проведенных совсем недавно, выводят на совсем иной вариант трактовки.
В 2010 году команда археологов во главе с антропологом Джеффри Шварцем из университета Питсбурга обследовала тофет, который располагался за пределами основного кладбища древнего Карфагена (на территории нынешнего Туниса). Ранее здесь в 348 урнах были найдены останки 540 детей, которых кремировали в период с VIII-го по II-й век до нашей эры – то есть в тот самый период, к которому относятся описания якобы массовых ритуальных жертвоприношений в этом городе.
Исследователи определили, что около половины детей умерли еще до родов (!!!) или спустя всего несколько дней после рождения, а остальные умерли в возрасте от месяца до нескольких лет. И совсем немного останков относилось к детям, умершим между пятью и шестью годами – то есть в возрасте, в котором их начинали хоронить на главном кладбище.
Заметим, что традиция отдельных участков кладбища для малолетних детей встречается ныне и у нас…
Более того, по статистике, останки, обнаруженные в Карфагенском тофете, оказались сопоставимыми с количеством мертворожденных и детской смертностью в современном обществе!..
Приняв во внимание все эти детали, Джеффри Шварц сделал вполне обоснованный вывод, что мы имеем дело с детьми, которые вовсе не были принесены в жертву, а умерли естественной смертью и были похоронены.
Думаю, что предыдущие археологи, которые считали это ритуальным кладбищем принесенных в жертву детей, просто были сбиты с толку как идеологическим давлением устоявшихся стереотипов, так и следами кремации останков – довольно обычного способа утилизации останков в культурах, далеких от религии Яхве…
Однако и полностью отрицать существование в прошлом практики жертвоприношения детей у нас нет никаких оснований. Как говорится, дыма без огня не бывает. И если многочисленные источники указывают на наличие такой обрядовой практики в довольно обширном регионе, то скорее всего она все-таки имела место быть. Другое дело, что подобное ритуальное действо явно было явлением исключительным и вовсе не носило характер каждодневной практики. И если внимательней присмотреться к деталям сохранившихся текстов, то об исключительности таких жертвоприношений, указывается даже там, где их масштаб имело бы смысл преувеличить.
Так в 4-й книге Царств рассказывается о моавитском царе IX века до нашей эры по имени Меса, который принес своего сына в жертву, когда армия израильтян уже почти одержала над его войском победу.
«И взял он сына своего первенца, которому следовало царствовать вместо него, и вознес его во всесожжение на стене. Это произвело большое негодование в Израильтянах, и они отступили от него и возвратились в свою землю» (4 Цар., гл.3).
Если полагаться на утверждения Кв. Курция Руфа, память о подобной практике сохранялась в Тире еще в IV веке до нашей эры. Когда город был осажден Александром Великим, несколько граждан предложили прибегнуть к старому обряду и пожертвовать Сатурну ребенка одного из наиболее видных семейств города. Совет старейшин, однако, воспротивился этому предложению, хотя данный обычай, добавляет римский историк, был передан Карфагену его тирскими основателями…
В сохранившихся текстах обращает на себя внимание выделение в особую категорию жертвоприношений не просто детей, а именно первенцев. Э.Липиньски в своей работе «Пантеон Карфагена» пытается объяснить это тем, что первенцы якобы обладали некоей «неполноценностью», неприспособленностью к жизни на этом свете. Дескать первенец «не предназначается богом для жизни», а посему его и требовалось приносить в жертву. В обоснование такой позиции Липиньски приводит отрывок из «Вавилонской теодицеи», в котором излагаются соображения древневосточного мудреца:
«Отпрыск (их) первый у всех не[ладен(?)]:
Первый теленок мал у коровы,
Приплод ее поздний – вдвое больше;
Первый ребенок дурачком родится,
Второму прозванье – Сильный, Смелый.
Видят, (да) не поймут божью премудрость люди!».
Однако данное утверждение как минимум спорно. Оно вовсе не подтверждается на уровне биологии и медицины. Порой даже наоборот – именно первый ребенок оказывается наиболее сильным и здоровым.
Если же учесть широкую распространенность (не только в древних обществах) принципа первородства и привилегированного положению первенца-сына в семье и в вопросах наследования, то гораздо более логичным выглядит совершенно иное объяснение особого положения жертвоприношений первенца. Отказываясь не просто от какого-либо ребенка, а именно от первенца, и принося его в жертву, родитель отдавал богу самое ценное, что у него было. Это была максимальная жертва. Особенно в тех случаях, когда у жертвователя больше не было детей мужского пола – ведь род его вообще мог прерваться.
Исключительная важность и значимость жертвоприношения первенца прослеживается и в известной ветхозаветной истории с жертвоприношением Авраама, драматизм которой усиливается еще и тем, что Авраам очень долго ждал рождения своего сына-первенца, который родился уже тогда, когда Авраам находился в довольно почтенном возрасте. Смысл этой истории как раз и состоит в том, что Авраам ради своей веры в бога готов был пойти на подобную жертву и продемонстрировал свою готовность, дойдя почти до конца.
«Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе.
Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения, и встав пошел на место, о котором сказал ему Бог. На третий день Авраам возвел очи свои, и увидел то место издалека. И сказал Авраам отрокам своим: останьтесь вы здесь с ослом, а я и сын пойдем туда и поклонимся, и возвратимся к вам.
И взял Авраам дрова для всесожжения, и возложил на Исаака, сына своего; взял в руки огонь и нож, и пошли оба вместе. И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему, и сказал: отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой. Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой. И шли далее оба вместе.