Андрей Шопперт – Сашка (страница 18)
— А если не будут пить? Потравим родственников и соседей? — вдруг дошло до Сашки.
— Дурень. Как им на радостях не выпить. Собирайся, пошли. Нам ещё десять вёрст до твоего Болоховского идти. Хорошо, хоть небо ясное и луна на небе, — кикимора Анна вскочила с топчана и дёрнула дурня за рукав бабкиного платья. Так в нём и ходил. Нет ведь другой одежды. Унисекс.
— Я десять вёрст не дойду? Больше километра мне не пройти.
— Чего, какие киметра? — остановила порыв девушка.
— Больше версты мне не пройти, я пробовал, — ткнул пальцем в свои ножки худенькие Кох.
— Тогда лошадь нужна. Сиди здесь, я к реке. Уведу у пацанов. Они сейчас в ночном, там больше двух десятков лошадей, а эти трусишки, как меня увидят, так разбегутся. Переодеться и намазаться надо.
Не было шишиги с час. Санька даже закемарил и заснул бы, но пара надоедливых комаров крутилась у уха. Одного прогонит… А! Одну прогонит, вторая подбирается, пищит, но лезет. Это не про… Это про комаров.
Потом топот раздался. Сашка подорвался и полез в ночь из землянки. А ведь красота. Опять всё небо усеяно звёздами. Опять млечный путь полноводной яркой рекой пересекает небо. Опять, чуть обкусанная с боку правого луна, с оспинами своими, сияет, готовая указывать дорогу паре молодых отравителей. Мстителей.
— Наша мстя будет страшной, — пробулькал под нос Виктор Германович, и тут увидел коня, которого умыкнула у пацанов в ночном кикимора.
— Твою мать! — это про себя. Девочка же сирота. — Это же конь князя?! Он как всё ваше село стоит.
— Ему на том свете не пригодится. Подержи его за уздечку. Сейчас принесу зелье и поедем.
— Так поедешь, — Кох мотнул головой на кикиморский наряд намекая.
— Так и поеду. Если что, от страха помрут. А не помрут, так обсерутся.
Залезали на великанскую почти лошадь… на великанского почти жеребца (не перепутаешь платья нет) долго. То пытались подтягивать вверх Сашку. Кикимора взгромоздилась на спину и попыталась за руку подтянуть дурня. Не вышло. Нет сил ни у того, ни у другой. Потом Анна слезла и решила снизу подтолкнуть дурня и попала рукой в… и схватила рукой за… А чего трусов-то нет.
— Теперь я обязан на тебе жениться, — сообщил кикиморе Кох, когда всё же оба взгромоздились на вороного жеребца.
— Чего напиться?
— Поехали.
Глава 11
Событие тридцатое
Вороной жеребец летел по дороге, чёрная грива его развевалась на ветру… Да, хрен там. Дорога до Болоховского от леса кикимирного была чуть лучше той дороги с двумя огромными колеями, но мчаться по ней галопом или рысью ночью было бы дуростью. На вороном коняке сидели точно два дурня, один так со справкой, вторая просто безбашенная, но и у них хватило на двоих одной извилины, чтобы ехать шагом. Сорвётся нога жеребца в ямку и кувыркнутся они с этого монстра о твёрдую землю. Можно и к праотцам отправиться, а можно к имбецилизму добавить перелом позвоночника и ходи потом… под себя, прикованным к топчану. Не хотелось.
Виктор Германович вспомнил песню, что Никулин про зайцев пел и припев напевал:
— Ты чего мычишь, барчук? — Анна ехала впереди и Сашка — дурень прижимался к ней, держась руками за талию. Сначала. Но дальше не заладилось. Ехать на лошади охлюпкой Виктору Германовичу довелось в первый раз. Ах да, не охлюпкой тоже первый. Ни разу до того Кох на лошади на ездил. А уж на огромном жеребце и подавно. Потому, трясясь всем телом и непрерывно колотя коня по брюху голыми пятками, не от того, что быстрее хотел, а от того, что они — пятки сами телепались, Сашка стал сползать боком со спины великаны. Пришлось вцепиться в кикимору сильнее и плотнее прижаться. Ну и запел песню. Это чтобы не бояться.
Потихоньку стал привыкать и тут сообразил, что обвил тонкую фигурку шишиги руками почти крест на крест и ладонями прижался к бугоркам непонятным. Правой к левому, левой к правому. Чуть не отдёрнул, сообразив, чего это за бугорки с пипочками.
— Песню пою. Про нас, — руки не отдёрнул. Страшно. Ну и приятно… чуть.
— Громче давай.
Ехали долго. Ну километров семь в час скорость пешком у коня. Так что больше часа. Дорога эта от грузинской вотчины до Болоховского проходила так, что село само оставалось в стороне. Подъезжали с северо-запада. Обогнули поле небольшое и около озера с лещинами спешились. Первым Анна спустила, придерживая за руку, Сашку, и он сразу повалился в траву, так устал с непривычки. Девочка спрыгнула, привязала уздечку к стволику лещины и склонилась над болезным.
— Ты чего, дурень? — лоб зачем-то потрогала ему.
— Устал.
— Ты, барчук, брось это. Скоро светать начнёт, а у нас ещё конь не валялся.
— Повали. Сейчас ноги чуть отдохнут и спина, — промычал Санька.
— Вина? Чего вина, мне за вином идти? — кикимора поближе рожицу, вымазанную зелёным, к нему придвинула.
— Сейчас пойдём. Помоги встать.
— Спать? Ты чего мямлишь, дурень? Какой спать, светает, говорю, скоро. Пойдём! — она схватила его за рукав бабкиного платья и… оторвала почти. Материя хлипкая затрещала по шву.
— Встаю.
Со второго раза получилось. С первого кикимора не удержалась, и они вместе рухнули в траву. Рукав оторвался до конца.
А ведь хорошо, что собак нет. В усадьбе тишина. Всхрапнули кони в конюшне, когда они к крыльцу подкрадывались, но ржать и звать хозяев не стали, наверное, признали Сашку — дурня. Кох читал где-то, что чутьё — нюх у лошадей лучше, чем у собаки. Из них нужно было питекантропам выводить сторожевых псов. Зубы больше, нюх лучше. В общем, не ту страну обозвали Гондурасом, как скажет через сто восемьдесят лет Николай Фоменко.
На первом этаже в буфете штопор должен был находиться. Буфет был красивый такой — резной, а потом белой краской покрашен. Стоял он в углу гостиной сразу у входа. Нужно было зайти в парадное, потом пройти метров пять по холлу и справа будет дверь в гостиную. Обычно её всегда закрывают, а то толпы мух налетят. Эти писатели, что попаданцев в прошлое забрасывают про мух совсем не думают. Они себе «Вишневый сад» Чехова, начитавшись, представляют. Девушки в белых платьях, веранда, чаёвничают, а оттуда вид на вишнёвый сад весь бело-розовый. Красота. Ну, да. А то, что рядом с барским домом конюшня, птичник, коровник и свинарник, а в большинстве поместий и собачник, тьфу — псарня, забывают писатели. Мух всё это приманивает мильёны. Ложкой из воздуха черпать можно, и как не закрывай двери, всё одно тучами по дому летают. У Болоховских даже мальчик был специально обученный, который ходил и мухобойкой снижал поголовье. Целый день. И до нуля ни разу не довёл. Новые налетали. Звали пацана Кириллка и был он старшим братом Машки — переводчицы.
Дверь чуть скрипнула. Выпороть всё же их плотника надо. Опираясь на кикимору Анну, Сашка зашёл в гостиную и направил девчонку к буфету. Стеклом понятно никаким он не был застеклён. Не те времена, не стеклянные. Дверь была глухой, деревянной из тонких дощечек набранная. На полке, как и запомнил Виктор, лежал штопор. Орднунг это хорошо. Каждая вещь лежит на своём месте.
— Эта штуковина, — ткнул пальцем Кох в штопор.
Анна взяла и головой мотнула, мол, веди к вину, чего опять за титьку схватился. Само получилось. Когда Анна открывала дверь, то чуть ею не зацепила имбецила. Он отшатнулся и рукой потянулся, опору разыскивая. За что получилось, за то и вцепился. Привычка опять же.
— Пошли, это в подвале, — с неохотой отцепился. Нет, не из-за вожделения медицинского этого прыщика, из-за боязни равновесие потерять.
Подвалом или винным погребом это помещение назвать было неправильно, наверное. Дом строили на холме и получилось, что в этом месте склон. Архитектор это обыграл грамотно и построил под половиной дома цокольный этаж. Метра в два высота. Из холла туда вёл коридорчик и пару ступенек вниз. Дошли гуськом, открыли дверь. Темнота. В гостиной луна вполне себе все рассмотреть позволяла. А тут окон не было. Выключателей тоже. Зажигать шарик светящийся в руке ведьма Анна не умела, а чиркать тут кресалом, чтобы огонь высечь и свечку запалить не правильно бы было. Услышат ещё наверху. Пришлось идти на ощупь. Чуть-чуть свет в открытую дверь из холла попадал. Сашка довёл кикимору до угла ближнего, где и стоял шкаф открытый или этажерка, должно быть, так нет, боковые стенки-то есть. До конструкции довёл, где последний раз вино видел. Общупали. Стояло всего две бутылки.
— В обе? — пропищала-прошипела ему в ухо шишига.
— Да. Как показывал, вкручивай в пробку.
Событие тридцать первое
Назад, когда на дорогу выбрались, что к лесу ведёт заповедному с кикиморами и шишигами, уже светать начало. Не вставал восход, как в стихе: